vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

Высоцкий: «В наш тесный круг...»

                                  В грязь втоптаны знамена, смятый шелк,
Фельдмаршальские жезлы и протезы...
Ах, славный полк!.. Да был ли славный, полк,
В котором сплошь одни головорезы?..
Закрытое заседание ХХ съезда KПCC 25 февраля 1956 года, где первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев в форме скандала «порывал с прошлым», непосредственно на жизнь народа в тот момент никакого влияния не оказало. Оно вызвало тревожные брожения в высших партийных умах, а половинчатостью своих выводов только способствовало сплочению рядов истинных правителей страны – номенклатуры.
Однако после знакомства с текстом доклада Хрущева представителей коммунистических и рабочих партий, приехавших на съезд, уже через две недели копии доклада продавались на черном рынке в Варшаве, где, как гласит легенда, одна из копий была куплена неким американцем за триста долларов. Когда шеф ЦРУ Аллен Даллес передал эту копию своему брату, госсекретарю Джону Фостеру Даллесу, тот поспособствовал публичному Обнародованию полного текста доклада. Кремль назвал эту публикацию фальшивкой, но опровергать не стал. Так весь мир узнал, что неладно что-то в датском королевстве.
Брошюра с однобоким докладом Хрущева вышла в свет в Вашингтоне 4 июня 1956 года, спустя два дня после зачисления в Москве Владимира Высоцкого в Школу-студию. На следующий день новоиспеченные служители Мельпомены встретились и пошли на Кропоткинскую улицу, где в Академии художеств открылась выставка художника Кончаловского. Вот это действительно было событие! Потом они долго гуляли по Александровскому саду у подножия Кремля – знакомились. Пока их было шестеро: Роман Бильдан, Геннадий Портер, Владимир Высоцкий, Геннадий Ялович, Марина Добровольская, Елена Ситко. Они ничего не знали про этот доклад, но что-то такое «чувствовали», что позже получило определение «оттепель». В какой-то степени чувство было общим для всей страны.
В ГУЛАГ уже были направлены и работали там специальные комиссии по пересмотру дел, получившие право реабилитировать и немедленно освобождать невинно осужденных – за год таковых оказалось несколько миллионов человек. «Теперь арестанты вернутся и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили», — отчеканила Анна Ахматова.
Взгляды встретились, и не все это выдержали. Застрелился Александр Фадеев, первый секретарь Союза писателей, автор «Молодой гвардии».
А молодая гвардия первокурсников Школы-студии Художественного Театра осенью была отправлена «на картошку». В силу входили сельскохозяйственные проекты Н. С. Хрущева, и почин студентов привился, стал на протяжении десятков лет доброй традицией победившего социализма.
Вернувшись, молодые таланты отмыли руки и стали готовить «капустник». На Трифоновке, в общежитии, целый месяц вовсю жарилась картошка.
А 4 ноября 1956 года была расстреляна Венгрия танками маршала Конева. Это была политика, о которой впоследствии Владимир Высоцкий напишет:
Я никогда не верил в миражи,
В грядущий рай не ладил чемодана, —
Учителей сожрало море лжи —
И выплюнуло возле Магадана.
И я не отличался от невежд,
А если отличался — очень мало, —
Занозы не оставил Будапешт,
А Прага сердце мне не разорвала.
Но это будет уже в 1979 году, накануне ввода ограниченного контингента войск в Афганистан…
Те, кто «занозился» и позволил себе обмолвиться неодобрительно. О действиях в Венгрии, были услышаны специальными органами и получили по статье 58—10 за антисоветскую пропаганду и агитацию. Громогласно заявив с трибуны, что в СССР нет политических заключенных, Н. С. Хрущев лично приложил руку к тому, чтобы они были. В количестве нескольких сот. Немного – но достаточно. А вообще это был самый либеральный режим в мире, и Хрущев гордился собой до самой смерти.
Летом 1957 года Москва встречала участников Международного фестиваля молодежи и студентов – десятки тысяч молодых людей из многих стран мира. Улицы и площади были заполнены народом, цветами и разноцветными воздушными шариками. На Красной площади негры танцевали рок-н-ролл, как черти!
Резко пошла вверх кривая венерических заболеваний, достигнув уровня времен гражданской войны.
Высоцкого, слава Богу, на фестивале не было. Вместе с Гариком Кохановским они укатили в Хосту, к теплому морю у предгорий Кавказского хребта.
А за толстыми стенами Кремля под шумок происходила схватка между Хрущевым и большинством в Президиуме ЦК КПСС во главе с Молотовым, Маленковым, Кагановичем и, как было принято говорить, «примкнувшим к ним» Шепиловым. Третейским судьей в споре оказался маршал Георгий Жуков. С солдатской прямотой он сказал заговорщикам:
— Армия вас не поддержит. Ни один танк не стронется с места без моего приказа.
И наступила многозначительная тишина. Аргумент оказался пугающим для обеих сторон. И вскоре герой Победы над Германией разделил участь оппозиции — был смещен и отправлен на периферию. По всем пpaвилам аппаратного искусства, падение маршала совпало с его отсутствием у рычагов власти. Жуков был в командировке за границей, когда собравшийся очередной «пленум» в срочном порядке решил вопрос «о культе личности Жукова и его склонности к авантюризму, открывающему путь к бонапартизму».
...Пройдет несколько лет, и та же участь постигнет «волюнтариста» Хрущева. И тоже в его отсутствие. Соберутся в Кремле «товарищи по партии» закваски 1938 года и... А Никита Сергеевич в это время будет дышать благодатным воздухом окрестностей Пицунды – у теплого моря в предгорьях Кавказского хребта.
Наступит момент, и они встретятся в жизни: Высоцкий и Хрущев. Это случится в начале семидесятых, на даче опального «царя Никиты». В разговоре Никита Сергеевич пожалуется Владимиру Семеновичу, как несправедлива к нему была советская интеллигенция. А в пример приведет строчки из песни:
Но был добрый этот самый простофиля,
Захотел издать указ про изобилье.
Только стул подобных дел не терпел:
Как тряхнет. – И, ясно, тот не усидел.
И очнулся добрый малый простофиля
У себя на сеновале в чем родили.
Ду-ра-чи-на!..
Высоцкий на это благоразумно промолчал, спел о войне и о земле, выпил рюмку с бывшим первым человеком страны, закусил соленым рыжиком – и они расстались, чрезвычайно довольные друг другом. Два человека из народа.
Одной из слабостей, Никиты Сергеевича была излишняя самоуверенность. Одной из причин падения – пусть закономерного и заслуженного – нежелание искать опору в других. Его окружали люди, глядевшие ему в рот, их было больше, чем тех, кого действительно привлекала реформаторская деятельность Хрущева. Погубили его льстецы.
В какой-то степени этот недостаток – слишком рассчитывать на свои силы и уклоняться от любого покушения на собственную независимость – был присущ и Владимиру Высоцкому. Конечно, если считать это недостатком.
«Нужно удивлять мир победами – иначе место будет потеряно, — говаривал Наполеон. Исследователи его жизни обращают внимание на то, какую роль в победах Бонапарта сыграло его происхождение. Плебейство, ощущаемое всю жизнь как клеймо, вновь и вновь заставляло честолюбивого корсиканского лейтенанта сдавать экзамены на императора и не давало права на отступление.
Высоцкий безумно ценил поступки и любил делать жесты – одаривать, ошарашивать, удивлять. Но не унижать. Он любил красивые жесты.
Кстати, так называются в рыцарском эпосе песни о подвигах – жеста. По свидетельству специалистов в романской литературе, жеста отличаются отчетливой национально-племенной характеристикой, базируются на историческом факте, включают в себя элементы фантастики и мифологии. Собственно, как песни Высоцкого.
Песни стали для Высоцкого такими поступками прежде всего потому, что материализовывали, воплощали его личные жизненные устремления (а не просто впечатления в форме записной книжки!), выраженные в художественной форме идеи и способы мировосприятия, однажды утвердив, застолбив которые, сделав своей территорией он уже не мог отбросить, а мог лишь следовать им впредь во чтобы то ни стало. «Мой путь один, всего один, ребята…» Это далеко не голая фраза, а осознанная, осознаваемая ежедневно и ежечасно психологическая зависимость художника от своего творения.
Путь в герои – путь кровавый, даже если это и невидное, внутреннее кровоизлияние. Впрочем, оно еще страшнее.
...Все дело в том, в какой среде, в какой аудитории, в чьем окружении обнаруживается любое благородное устремление. Можно вспороть себе «заточкой» брюшную полость на лагерном плацу, на глазах всего «народа», и этот кровавый поступок будет вписан в твою будущую биографию как заслуга, если останешься жив. Но вот посреди консерваторской публики, гуляющей в фойе со списками нот в ожидании второго отделения концерта, тебя просто не поймут, вызовут «психушку». Вечер для любителей симфонической музыки будет испорчен.
Владимир Высоцкий через лицедейство, розыгрыши, «капустники», дурацкие рассказы от дурацкого лица, необдуманные поступки и недолговечные связи методом проб и ошибок искал соответствия себя со средой. Он импровизировали запоминал. Запоминал и снова импровизировал. Он долго обучался – у книг и у людей – и оказался способным и упорным. Он стал первым учеником, пусть и после смерти.
На теле общества есть много паразитов,
Но почему-то все стесняются бандитов.
В конце восьмидесятых годов Людмила Абрамова дала интервью журналисту Валерию Перевозчикову:
«Мое любимое воспоминание, одно из главных, воспоминаний моей жизни... После спектакля, к счастью короткого (это был «Пугачев»), мы поехали в Дом ученых на вечер авторской песни. Поехали потому, что там был Миша Анчаров. Володя его любил. Приехали уже к концу. Вечер проходил в буфете. Какая-та девушка с гитарой пела, по-моему, «Бабий Яр» Евтушенко. Миша уже не пел – он сидел и ждал Володю. Мы сидели вместе, и Анчаров говорил, что он очень любит песню «Тот, кто раньше с нею был...», и приводил какие-то самые любимые строчки из этой песни. Миша очень ценил строчку, которая, как он считал, стоит творчества десятка поэтов: «...Ударил первый я тогда, так была надо...»
Он говорил, что за эту строчку можно отдать несколько поэтических сборников. Для Володи это была дорогая похвала, хотя в то время и похвал, и аплодисментов он получал уже достаточно. Это было время «Пугачева», время высокого взлета. Низкой самооценкой Володя не отличался никогда, но все равно, такие слова стоили очень много.
Это происходило после спектакля, а между репетицией и спектаклем почти наверняка был концерт: свободного времени почти не оставалось. Поехали на такси домой совсем поздно. Мы вернулись, наверное, часа в два. Тогда не было больших деревьев, в окно падал свет фонаря.
Очевидно, Володя думал, что я заснула, а я думала, что он заснул... Покосилась на него, — он даже не мог раздеться – так устал. Лег в белой сорочке — крахмальная такая сорочка, почти не помятая. И вот я лежу, кошусь на него одним глазом и вижу, как у него сорочка с левой стороны вот так ходит! Я все время баялась, что он перетрудится и сердце у нега взорвется. С ужасом смотрю, как эта рубашка у него ходуном ходит. Потом он встал, пошел к столу, думая, что я сплю, нащупал гитару, привычный шелестящий звук по ладам... Но в это время он обычно писал на бумаге. И сел писать, и написал: «Их восемь, нас – двое». У него заново родилась та песня, тот образ, тот «расклад перед боем».
Когда он писал «блатные» песни, материал был тот, а накал, понимание жизни, отношение к друзьям – самое главное – у него всегда было одним и тем же. Это писалось тогда, когда появились паскудные статьи: «О чем поет Высоцкий», как раз в то время.
Я до сих пор об этом спокойно вспоминать не могу... Это был 1967 год, конец мая или начало июня: ночи уж очень светлые были.
Почему для меня так важно это воспоминание? О ранних песнях, которые принято называть «блатной стариной», сейчас говорят, что это «точная стилизация», что он хорошо знал «этот язык» и похоже воспроизводил... Да ничего подобного! Он же это создавал! Там никакой стилизации нет – это блатные песни. А тот, кто так говорит, пытается зачеркнуть значение натуральною блатного фольклора. А натуральный блатной фольклор не воспевает ни жестокости, ни убийства – он тоже пытается оправдать этих людей.
Лирический герой народных блатных песен – это хороший одинокий человек, которого ждет страшная судьба. Все то же самое! И Володя нисколько не стилизует, не подражает. Он очень быстро, в один прием, создает целый массив этого фольклора – и только так это можно понимать. Даже грешно противопоставлять Володины песни натуральным блатным...»
— Я стараюсь документально точно вспомнить тогдашнюю жизнь, — сказала Людмила Владимировна своему собеседнику. – Погрузиться в ту жизнь.
Видимо, невольно она оговорилась. Погружаясь в картины прошлого; человек становится заложником воображения, как бы вновь переживая «сны наяву». Но если он не свидетель преступления, где малейшая неточность в датах или деталях может стоить жизни и свободы невинного, то в подобных воспоминаниях рождаются догадки и озарения, способные хотя и не документально точно, но заново объяснить связи явлений. И то, что десятилетия упорно не хотела замечать официальная литературная корпорация становится ясно, как Божий день.
А вот с фактами предстоит разбираться еще долго, и труд одиночек торопливых первопроходцев, исследователей без инструментария, часто похож на старательский промысел с лотком.
Взять хотя бы вышеупомянутую «Песню летчика»... В сборниках стоит точная дата – 24 февраля 1968 года. Больница. Высоцкий «развязал» в день своего рождения после почти двухгодичного воздержания. Вышел он только в марте. В это же время была завершена или оформлена песня «Моя цыганская» («В сон мне – желтые огни…»), фрагментом вошедшая в пьесу Штейна «Последний парад» и исполненная в спектакле Театра сатиры, появилась «Утренняя гимнастика» и «Прощание» («Корабли постоят – и ложатся на курс»), задумана, по крайней мере, как идея, «Среда» с запутанной судьбой, с отвергнутым Говорухиным следующей весной «горным» вариантом для фильма «Белый взрыв» и переписанная позже на морскую тематику. А начинается она так: «Ну вот исчезла дрожь в руках…» Где ей еще нужно было появиться, как не в клинике, во время выхода из запоя? А если сам Владимир Семенович об этом не рассказывал со сцены, тоже понятно, не «болдинская осень. Но написал в эти дни много – и с подачи драматурга Штейна, и сам приготовившись изрядно, надсадив в запое душу, побывав еще раз на краю.
Вовсе не обязательно гореть в самолете, чтобы испытать весь ужас близкой смерти, поднимаясь на вершину – не факт, но почувствуешь, как исчезает дрожь в руках, вот выходя их «штопора» после «белой горячки», все эти ощущения вам гарантированы! Вопрос только в том, кто что отсюда извлечет, какой опыт?
Говорят, что в тюрьме некоторые изучали иностранный язык или философию, написали роман или трактат по эстетике. Но тюрьма – все же не место для получения образования или необходимого жизненного опыта. Весь тамошний опыт – не для жизни в нормальном обществе с нормальными людьми. Граф Монте-Кристо – самый благородный зек всех времен и народов – уж на что приличный человек, а накопил там тьму отрицательной энергии.
Высоцкий, видимо, в загулах расплескивал эту самую отрицательную энергию, доходя до такого состояния, когда весь мир с его гадостью становился, в сравнении с собственной исстрадавшейся и больной душой, вполне приемлемым для жизни и любви.
— Я всегда заранее намечаю несколько вариантов программы, — рассказывал Высоцкий Михаилу Орлову, которому довелось быть организатором нескольких концертов Владимира в Ленинграде в семидесятые годы. – Вначале либо что-то ударно-новое, специально под аудиторию, либо что-то знакомое слушателям. Потом обязательно несколько разных песен. Проверяю реакцию и затем даю тот или иной вариант программы.
Он всецело принадлежал аудитории и только в этом смысле был социален, но без всякой политической программы. Почти всегда ему удавалось почувствовать, что хочет публика – данная публика в данный момент. И с этого места Высоцкий ее брал и вел за собой в другое место. Вел, руководствуясь исключительно Божественной правдой, основанной на любви. И публика знала, что он ей желает добра. Владимир Семенович оборачивал людей другой стороной, менял умонастроение. Его этика в корне своем строилась на любви к человеку. Отдавая себе отчет в своем предназначении, он работал сам и заставлял работать слушателей, используя все доступные ему приемы.
«Вскоре после окончания Студии Художественного театра – молодым еще человеком – услышал пение Окуджавы. По-моему, это было в Ленинграде, во время съемок».
Ну вот, пожалуйста! И сам Владимир Семенович при каждом новом «погружении» в воспоминания оказывается, если так можно выразиться, на разной временной глубине. Уж Окуджаву-то он не только слышал до окончания студии – и на магнитофонных пленках, и в исполнении друзей на Большом Каретном, и в общежитии на Трифоновке, но и видел воочию, на концерте, вместе с Изой Жуковой в аудитории Школы-студии в 1959 году. А во время съемок в Ленинграде у Владимира Семеновича уже был кое-какой собственный опыт.
«Его песни произвели на меня удивительное впечатление не только своим содержанием, которое прекрасно, но и тем, что – оказывается! – можно в такой вот манере излагать стихи. Меня поразило, насколько сильнее воздействие его стихов на слушателей, когда он читает их под гитару, и я стал пытаться делать это сам. Стал делать, конечно, совсем по-другому, потому что я не могу, как Булат, это совсем другое дело. Но все-таки я стал писать в этой манере именно потому, что это не песни – это стихи под гитару. Это делается для того, чтобы еще лучше воспринимался текст.
Главное – текст. Это метафора, развернутая в стихе, его начало и конец. Гитара – прием. Голос – инструмент, такой же, как гитара. Все вместе образует особый звук с особыми тембровыми характеристиками. Это личное звучание, но оно бесконечно разнообразно. Заражаясь настроением определенной аудитории, он и хрипел иначе!
Высоцкого можно пытаться копировать, подражать ему, но невозможно пародировать. Прием неуловим, он изменчив – от одной группы слушателей к другой, от одного зала к другому. В то же время все его песни составляют некое единое целое – монолог или, скорее, непрекращающийся диалог, тема которого строго индивидуальна. Такого больше в искусстве нет. Это тема Высоцкого.
«Когда говорят, что мои ранние песни были на злобу дня, а теперь будто бы я пишу песни-обобщения, по-моему, это неправда. Это невозможно определить, есть обобщение или его нет, пусть критики разбираются. Потом, со временем, все это видоизменилось, обросло, как снежный ком, приняло другие формы и очертания. И песни немножечко усложнились, круг тем стал шире, хотя я все равно пытаюсь их писать в упрощенной форме, в нарочно примитивизированных ритмах.
Я не считаю, что мои первые песни были блатные, хотя там я много писал о тюрьмах и заключенных. Мы – дети военных лет, выросли все во дворах, в основном, и, конечно, эта тема мимо нас пройти не могла: просто для меня в тот период это был, вероятно, наиболее близкий вид страдания – человек, лишенный свободы, своих близких и друзей. Возможно, из-за этого я так много писал об этом, а вовсе не только о тюрьмах. А что, вы считаете, что совсем не стоит об этом писать?»
Владимир Высоцкий никогда не прекращал целенаправленной работы в области особого рода, им самим созданной. Там литература, как таковая, — лишь одна из составных частей нового типа художественной деятельности: массовой импровизационной устной поэзии.
И злодея следам
Не Давали остыть,
И прекраснейших дам
Обещали любить;
И, друзей успокоив
И ближних любя,
Мы на роли героев
Вводили себя.
..                  Полностью:


Tags: люди-легенды
Subscribe
promo vitkvv2017 september 4, 2017 09:35 Leave a comment
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments