vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

Categories:

Пиратский сундук ...И бутылка рома

Я бывал в таких странах, где жарко, как в кипящей смоле,
где люди так и падали от Желтого Джека,
а землетрясения качали сушу, как морскую волну.
...И я жил только ромом, да! Ром был для меня и мясом, и водой, и женой, и другом.
И если я сейчас не выпью рому, я буду как бедный старый корабль,
выкинутый на берег штормом.
Р. Л. Стивенсон. «Остров сокровищ»
Ром! Вряд ли какое-нибудь иное слово столь же крепко ассоциируется у нас с образом пиратов и флибустьеров Вест Индии. Самый известный из них — Генри Морган — находясь уже на смертном одре требовал подать ему рома. Самая известная пиратская песня «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» тоже прославляет этот напиток настоящих моряков, а каждый пират считал себя прежде всего моряком. Имея сегодня такую популярность, ром был открыт сравнительно недавно, в XVI веке, хотя сахарный тростник, служащий сырьем для производства рома, известен человечеству с глубокой древности. Сахар, добываемый из сахарного тростника, знаком санскритскому языку: «sarkura», на арабском языке называется «sukhar», на персидском «schakar». Сахар упоминается у древних римлян под именем «saccharum» в трудах Плиния (хотя известен европейцам еще со времен походов Александра Македонского). В то время сахар остается как весьма редкое и дорогое вещество, идущее лишь на лекарство. Китайцы умели рафинировать сахар уже в VIII веке, а арабские писатели IX века упоминают о сахарном тростнике как о растении, разводимом по берегу Персидского залива. В XII веке они привезли его в Египет, Сицилию и на Мальту. В середине XV века сахарный тростник появился на Мадейре и на Канарских островах.

На рубеже XV и XVI веков, сразу после открытия Америки, сахарный тростник был перевезен на Антильские острова. Особенно успешными оказались плантации сахарного тростника на Сен-Доменге. К этому времени спрос на сахар в Европе был уже значителен, поскольку был единственной (кроме меда) сладостью. Довольно скоро, в начале XVI века сахарный тростник появляется в Бразилии, в 1520 году в Мексике, в 1600 — в Гвиане и т. д. Следует сказать, что попытки возделывать сахарный тростник в Европе были малоуспешны, себестоимость его производства здесь оказывалась выше, чем импортированный из тропических стран сахар.
Сбор сахарного тростника на Барбадосе
Первооткрыватель рома неизвестен, первые сведения о нем содержатся в книге миссионера Тертра «Общая история Антильских островов, обжитых французами», которую он написал в 1657 году, вернувшись во Францию из путешествия по островам Карибского бассейна. В книге он очень удивлялся, как местные жители могут постоянно употреблять такой крепкий напиток. Другой миссионер, отец Лаба, о роме писал следующее: «Живая вода, которую извлекают из сахарного тростника, называется гуильдив; дикари и негры зовут ее тафия; она очень крепкая и имеет неприятный запах».

В отличие от миссионеров, морякам ром пришелся по вкусу: он не только веселил и поднимал боевой дух, но и согревал. Моряки и пираты говорили про ром, что он «не может испортить печень, потому что сразу вышибает мозги». Кроме того, ром, в отличие от вина, пива и эля, не портился. Он был введен в ежедневный рацион британских моряков как профилактическое средство от цинги и прочих недугов, и эта традиция сохранялась на флоте Ее Величества вплоть до 1970 года. Каждый член экипажа имел право на полпинты 80%-го рома (около 240 грамм). Естественно, что с непривычки или с голода от такого количества можно было быстро захмелеть. Существует версия, что во избежание подобного рода нежелательных инцидентов в 1740 году адмирал сэр Эдвард Вернон издал указ, согласно которому ром начали разбавлять горячей водой и лимонным соком. Поначалу это нововведение не пришлось матросам по вкусу, т. к. количество напитка оставили прежним — полпинты,— а самого рома в нем содержалось уже вдвое меньше. Напиток стали называть «ром на трех водах», или «грог» — по кличке Старый Грог, которую дали Вернону за его привычку прогуливаться по палубе в непогоду в старой непромокаемой накидке, называвшейся grogram. Это название сохранилось и до наших дней — грогом называют подогретый напиток, приготовленный из спирта, воды и некоторых вкусовых добавок (сок лимона, жженый сахар и пр.)

...и бутылка рома
Считается, что само название «ром» впервые появилось в английской колонии на острове Барбадос где-то в начале XVII века. Некоторое время ром даже называли «барбадосской водой». Кстати уже упоминавшийся отец Лаба за 10 лет, проведенных им в Вест Индии, выписал из Шаранта (Франция) перегонные аппараты. Такие перегонные аппараты функционировали вплоть до изобретения дистилляционной колонны непрерывного действия.

Есть две версии этимологии слова «ром». По первой из них, оно является окончанием слова «saccharum», о котором я уже писал выше. По второй — происходит от слова «rumballion», означавшего драку, потасовку, которая часто происходила между перепившими этого чудодейственного напитка. Как бы там ни было, но англичане первые применили название «ром», а французы дополнили его одной «h» — rhum. Сырьем для рома служит меласса — патока, приготовленная из тростникового сока. Патока являлась остаточным продуктом при производстве сахара, вот почему производства рома и сахара всегда строились рядом. Вплоть до XIX века английские винокурни на островах Ямайка и Барбадос считались самыми крупными в мире производителями рома, когда французы усовершенствовали переработку рома, применив свой опыт изготовления коньяка. Успех рома во Франции оказался настолько велик, что французский монарх был вынужден ввести законодательные меры для защиты производителей коньяка и вин.
В романе Н. В. Гоголя «Мертвые души» помещик и страстный собаковод Ноздрев, помните, «захлебнув куражу в двух чашках чаю, не без рома, конечно» вдрызг разругался с Чичиковым и дальше вел себя совсем уж предосудительно.

Сегодня основные страны-производители рома — Большие Антильские острова (Куба, Ямайка, Гаити, Пуэрто-Рико), Малые Антильские острова (Мартиника, Гваделупа, Тринидад, Барбадос), Доминиканская Республика, Южная Америка (Гвиана, Бразилия и Венесуэла), а также США, Мексика, Филиппины, Мадагаскар и Реюньон, а самыми изысканными считаются ромы французских заморских департаментов, например, Мартиники.

Быт пиратов и дележ добычи

Возможно, это покажется странным, но в основном во всех пиратских обществах были введены строгие правила, регламентировавшие поведение пирата. Пират (XII века) всегда должен был спать в одежде. Жестоко карались те из них, кто оставался спать на берегу. Особые меры наказания применялись к тем, которые принуждали своих товарищей пьянствовать, если последние отказывались от этого.
Английский пират Бартоломью Робертс в 1719 году запретил на своих кораблях азартные игры в карты и кости, не разрешал приводить на корабль женщин. За появление на борту переодетых мужчинами дам виновному грозила виселица. Драки между членами команды исключались. Все дуэли происходили на берегу в присутствии секундантов. В восемь вечера на корабле Робертса играли отбой и гасили свет. Если кто-либо желал выпить рому после сигнала, он должен был выйти на открытую палубу и пить в темноте.

Китайская пиратка Цин установила для своих подчиненных следующие суровые правила:
— если матрос самовольно сойдет на берег, то ему проткнут уши в присутствии всего личного состава флота. При повторении случая он будет казнен;
— воспрещается самовольно присваивать даже мелкие вещи, добытые кражей или грабежом. Все подлежит учету, причем пират получает две части (двадцать процентов), а остальные восемь частей поступают на склад, составляющий общее достояние. Присвоение предметов общего фонда грозит смертной казнью.
А. О. Эксквемелин, бывший пиратом с 1667 по 1672 года и впоследствии выпустивший книгу «Пирaты Америки», писал:
«Пирaты очень дружны и во всем помогают друг другу. Тому, у кого ничего нет, сразу же выделяется какое-либо имущество, причем с уплатой ждут до тех пор, пока у неимущего не заведутся деньги. Пирaты придерживаются своих собственных законов и сами вершат суд над теми, кто совершил вероломное убийство. Виновного в таких случаях привязывают к дереву, и он сам должен выбрать человека, который его умертвит. Если же окажется, что пират отправил на тот свет своего врага вполне заслуженно, то есть дал ему возможность зарядить ружье и не нападал на него сзади, товарищи убийцу прощают».

Но эти идиллические картины дружбы пиратов не означают, что у пиратов были прекрасные взаимоотношения, что они были честными и порядочными людьми. Отнюдь нет. Очень часто между пиратами и их командирами происходили ссоры, кончавшиеся убийством.
Однажды кто-то из команды спьяну оскорбил капитана Бартоломью Робертса. Тот убил обидчика на месте. Один из присутствующих при этом пиратов стал возмущаться — Робертс ударил его саблей. Раненый, рассвирепев, бросился на капитана, команда немедленно разделилась на две партии, и на палубе «Королевской удачи» чуть было не вспыхнуло настоящее сражение, но пираты опомнились: без опытного капитана не видать богатой добычи! Отыгрались на мятежнике: его приговорили к порке, и, когда рана зажила, каждый член экипажа нанес ему по два удара. Наказанный, естественно, не признал себя виновным и искал случая отомстить. Он уговорил лейтенанта Томаса Анстиса отделиться от Робертса и принять на себя командование захваченной бригантиной. Но его месть не удалась: пираты устроили контрзаговор и ночью убили Анстиса прямо в койке выстрелом из пистолета в голову.

Для поддержания дисциплины капитан пиратского судна часто имел осведомителей, сообщавших о настроении команды. Так, знаменитый в начале XVIII века капитан Эдвард Тич, по прозвищу «Черная Борода», писал в судовом журнале: «Ром кончился, наша компания в дьявольском замешательстве. Ведутся разговоры об отделении». Только когда удалось захватить судно с большим запасом ликера, Тич смог записать: «Снова все идет хорошо».
В договоре, подписанном всеми пиратами Георга Лоузера, на борту «Избавления» запрещалось играть на деньги. Если кто-нибудь обманом выманивал у другого хотя бы шиллинг, следовало наказание, назначаемое капитаном и большинством компании.
Но, пожалуй, самым забавным было то, что, подписывая договор, пираты клялись в верности его соблюдения и в подчиненности капитану на... Библии!


Еще раз о бандане

«Головной убор — вещь для матроса очень непрактичная:
ветер и шквалы так и норовят сдуть его за борт».
Х. Ханке. На семи морях.
Банданой (Bandanna) в художественной литературе о морских разбойниках  называют яркий пестрый платок, который пираты и корсары якобы носили на голове. Подобные платки — неизменный атрибут легенд о пиратских капитанах у Говарда Пайла, известного американского писателя и иллюстратора. У него бандану «позаимствовали» другие писатели, художники и создатели приключенческих фильмов. Например, в фильме «Черный корсaр», снятом в 1926 году, американский актер Дуглас Фэрбенкс демонстрирует этот головной убор как характерный элемент «пиратской» одежды.

Однако в реальной жизни у пиратов не было специфически пиратской одежды; они носили то же, что и обычные моряки. Это подтверждают как исторические хроники, так и старинные гравюры. Какие же головные уборы предпочитала матросская братия?
«Теперешние матросские фуражки в виде тарелочки или берета типичны лишь для последних десятилетий,— рассказывает немецкий писатель-маринист Х. Ханке.— Прежде матрос носил диковинные шляпы — от клеенчатого цилиндра, получившего название „брам-стеньга“, до широкополой бобриковой шляпы с отогнутым кверху краем с одной стороны...
Практичнее были появившиеся позднее шерстяные шапки, именуемые „Томми Шенди“. Название „мыс Горн“ получили одноцветные  шерстяные колпаки грубой вязки, которые не слетали с головы даже в шторм. Если такие же шапки были связаны из перемежающейся полосами черной и белой шерсти, то их называли „Бонни“. Шотландские черные меховые шапки назывались „пудель“. Нередко матросские головные уборы были обязаны своим происхождением шапкам каторжников: ведь в Англии путь на палубу корабля часто вел прямо из тюрьмы».

В первом издании книги Эксквемелина «Пираты Америки» (Амстердам, 1678) английские и французские флибустьеры изображены на гравюрах либо без головных уборов, либо в широкополых шляпах. В тексте этого произведения автор нигде не говорит о пиратских платках, а вот о шляпах упоминает. Вполне естественно, что в тропическом климате широкополые шляпы должны были защищать флибустьеров от жарких  солнечных лучей или от дождевых струй.
И все же миф о бандане настолько сросся с образом морского разбойника, что лишать его «прописки» в художественной литературе, комиксах и кинофильмах сегодня кажется нецелесообразным.


Завтрак пирата

Что ели на кораблях? Отличался ли рацион моряка от рациона пирата? Как готовили пищу? Как ее хранили? Такое множество вопросов о, казалось бы, таком обыденном предмете, как еда.
Тот, кто решил связать свою судьбу с морем, должен был быть крайне непритязателен к быту, причем это касалось любого судна: на военном основное место отводилось вооружению и различной оснастке для ведения морских сражений, а на торговом корабле — товару. О простом моряке вспоминали в самую последнюю очередь, ему оставались лишь крохи и щели, что не были заняты чем-либо иным. Конечно, на разных судах в разных странах в разное время были различные порядки, но все-же нечто общее было. Обычно питались моряки два раза в сутки в пересменке между вахтами. Трехразовое питание практиковалось, как правило, на крупных боевых кораблях регулярных флотов. Рацион был крайне однообразным и скудным, обычно это была солонина, горох, бобы и галеты, реже — рыба и прочие морские обитатели (например, морские черепахи), которых удавалось поймать. При длительных плаваниях, особенно трансатлантических, горох и бобы быстро портились и тогда рацион сокращали до одноразового, и состоял он из солонины и галет, часто плесневелых и червивых.

Эксквемелин сообщает, что моряки и пираты, плававшие в водах Вест-Индии, порой брали на свой корабль одного-двух индейцев — отменных рыболовов. Даже один такой индеец был способен худо-бедно снабжать всю команду рыбой и черепахами.
Чтобы внести хоть какое-то разнообразие в пищу, матросы иногда растирали галеты в крошки, смешивали их с салом и сахаром и слегка разбавляли все это морской водой (реже — пресной). Получалось сладко-соленое кушанье, которое матросы сушили на солнце в виде лепешек или колбасок и называли «собачьим печеньем», потому что внешне оно напоминало собачий кал.

Галеты делали из пресного теста совершенно без соли, чтобы хоть немного компенсировать большое ее количество в солонине. Солонина пробуждала сильную жажду, а питьевая вода на корабле была на вес золота. Жажда постепенно усиливалась, ведь чем дольше шло плавание, тем меньше разнообразной пищи оставалось и приходилось есть больше солонины. Вода тоже кончалась и приходилось резко ограничивать ее выдачу, ведь если без пищи человек мог существовать относительно долгое время, то без воды он обойтись не мог. Жажда изматывала экипаж и физически, и морально, иногда подвигая людей к необдуманным поступкам, это вело к общему падению дисциплины и даже к бунтам.  Пресная вода, которую держали в бочках, уже через несколько недель после отплытия становилась затхлой, а потом и вовсе протухала, становясь коричневой и густой; по словам современника адмирала Нельсона, она приобретала «цвет грушевого дерева с множеством червей и долгоносиков». Но деваться было некуда и ее приходилось пить даже такую, изводясь животами и рискуя заболеть дизентерией или тифом.

Современные галеты делаются из пшеничной муки, но не стоит считать, что таковыми они были всегда. Давайте вспомним о периодических голодоморах в средневековой Европе, которые были связаны с малым ледниковым периодом. Пшеница теплолюбива и очень восприимчива к колебаниям погоды, до нее ли было? В своем «Объяснительном морском словаре», изданным в Санкт-Петербурге в 1874 году, известный русский капитан дальнего плавания В. Бахтин пишет, что «галета — сухарь из ржаной или пшеничной муки, употреблявшийся на кораблях военного парусного флота при отсутствии хлеба». А ведь это уже вторая половина XIX века, а еще раньше в Европе на пшеницу никто и не полагался. Основной пищей в море был черный ржаной хлеб в виде галет и сухарей. Как и на суше, хлеб был едой практически повсеместной.

Кстати, о хлебе. Прослеживается довольно четкая закономерность: чем меньше в Европе поедали мяса, тем больше «налегали» на хлеб и сухари. К началу XVI века хлеб начал постепенно заменять мясо. Сначала процесс шел очень медленно, но потом набрал обороты. Например, в Германии с XIV по XVIII век потребление мяса уменьшилось в семь раз. Согласно вычислениям немецкого экономиста Абеля, средняя кривая потребления мяса начала просто обрушиваться с 1550-х годов. Во Франции было еще хуже. Профессор Мадлен Феррьер писала, что «ситуация с пищей у французов, да и европейцев вообще, начала ухудшаться с середины шестнадцатого столетия. Мясники, столь многочисленные на юго-западе в позднем средневековье, стали играть минимальную роль в городской жизни. В городе Монпеза-де-Кэрси было восемнадцать мясников в 1550 году, десять в 1556, шесть в 1641, два в 1660 и один в 1763». В связи с сокращением потребления мяса люди стали потреблять больше хлеба. А французы, согласно Феррьер, стали «самыми большими едоками хлеба во всем мире». Поэтому, с учетом тут же последовавших из-за большого потребления хлеба эпидемий «огня Святого Антония», все стало совсем плохо.

Читатель спросит: что это еще за огни такие? Сегодня эту болезнь называют «эрготизм», а раньше — «огненная чума» или «огни Святого Антония». Она сопровождалась галлюцинациями и судорогами, в конечном счете дело оканчивалось смертью. Вызывала эту болезнь спорынья — род грибов, паразитирующий на некоторых злаках, в том числе, на ржи и пшенице. К сожалению, микробиологии тогда не существовало, и о том, как бороться со спорыньей наши предки представляли себе весьма смутно. Самым действенным средством было веяние при котором отделялось зерно от шелухи, на которой и плодилась спорынья. Но веяние все равно не давало стопроцентной гарантии.
Профессор и академик РАН Л. Милов в одном из своих трудов писал, что «зерно ржи невозможно одним веянием отделить от спорыньи. Мука со спорыньей бывает синеватая, темная, дурно пахнет. Тесто из нее также расплывается, а хлеб разваливается». А ведь ржаная мука на кораблях была та же самая, что и на берегу. И травились токсинами спорыньи матросы точно также, как и их сухопутные соотечественники. Отсюда и болезни, и видения всевозможных «морских дьяволов», «морских змеев» и прочих чудовищ. Возможно, что под галлюциногенным действием спорыньи матросов посещали такие видения, что они в ужасе прыгали за борт и часть легенд о «Летучем Голландце» объясняется именно этим. Во всяком случае, среди версий о гибели «Марии Селесты» в 1872 году, отравление спорыньей всплывало неоднократно.


Смертность среди моряков в средние века (впрочем, как и в новое время тоже) была большой. Вспомним, что из 265 спутников Магеллана вернулось домой только 65 человек, и дело здесь не в стычках с туземцами, а в том, что это было «очень трудное плавание, когда люди питались сухарной пылью, смешанной с червями, пили гнилую воду, ели воловьи кожи, древесные опилки и корабельных крыс». Или, скажем, экспедиция Васко да Гама 1495-1498 гг. также еле смогла закончить свое историческое плавание к берегам Индии, потеряв около сотни человек команды из 168. Интересный момент: матросы погибли на пути в Индию в 1495 году, на обратном же пути умер всего один матрос. Почему?

Возможно, дело в провианте: туда плыли с европейской, а обратно — уже с индийской провизией. Причиной смертности экипажа была цинга, или «морской скорбут»: у заболевших распухали и кровоточили десны, расшатывались и выпадали зубы, опухали и болели суставы, тело покрывалось темными пятнами. Некто Карл Фридрих Беренс, будучи в должности командира отряда морской пехоты сопровождал в 1721 году голландца Роггевена в его плавании в Южное море в своих воспоминаниях «Испытанный южанин» так описывает цингу:
«Эту жалкую жизнь не описать пером. На кораблях воняло больными и мертвецами. Заболеть можно было уже от одного запаха. Больные жалобно стонали и кричали. Безучастным к этому не остался бы даже камень. Одни настолько отощали и сморщились от цинги, что являли собой зримый облик смерти. Эти люди умирали, угасая тихо, как свечки. Другие, наоборот, были распухшими и отекшими. Эти перед смертью начинали буйствовать. Кое у кого был кровавый понос... Много было и страдающих от психических расстройств. Здесь не помогли бы никакие лекарства, кроме свежей пищи, как мясной, так и растительной — зелени, фруктов, брюквы и других овощей... Цинга была у каждого из нас. Мои зубы почти полностью оголились от десен, а сами десны распухли в палец толщиной. На руках и на теле появились желваки величиной больше лесного ореха».
Впрочем, для европейцев цинга была не в диковинку и знакомы с ней были отнюдь не только моряки. До XX века никто не знал, что такое «авитаминоз» и нехватка витамина «С» (от чего цинга и возникает). Средство от цинги было нащупано опытным путем: как только корабль приставал к земле, где было вдоволь свежих овощей и плодов, на которые с жадностью набрасывались матросы, так цинга и отступала.

Современные авторы пишут, что, дескать, моряки стали запасать в плавание фрукты и соки. Например, именно так описывается путешествие известного мореплавателя Джеймса Кука (1728-1779), который якобы «брал с собой в путешествия запасы морковного и лимонного соков». У меня, однако, есть большие сомнения на сей счет: как ему удавалось уберечь их от скисания в век полного отсутствия консервaнтов и совершенного неведения относительно причин процессов гниения? Напомню, что впервые об этом догадался лишь в 1795 году француз Николя Франсуа Аппер, первым разработавший принцип консервирования еды для наполеоновской армии. Аппер в своих изысканиях опирался на полемику двух ученых: ирландца Нидгэма, утверждавшего, что микробы возникают из неживого вещества, и итальянца Спалланцани, утверждавшего, что у каждого микроба есть свой прародитель. Ни ирландцу, ни итальянцу не удалось на практике решить то, на что Апперу понадобилось почти 10 лет опытов, чтобы, наконец, облагодетельствовать человечество таким фундаментальным открытием, как консервирование.

Кроме сомнительных «соков», Кук брал с собой десятки бочек квашенной капусты, записав в дневнике, что «кислая капуста изгоняет болезни из тела. Это средство, спасающее жизнь моим морякам». Но кислая капуста отнюдь не была панацеей! При ежедневном употреблении она быстро надоедала команде и «вызывала у моряков не меньшее отвращение, чем солонина». Кроме того, от ежедневного потребления в больших количествах она «расслабляла животы» и команда изводилась поносами, что никоем образом не улучшало санитарного состояния судна и его экипажа.
Примечательно, что, согласно записям Руаля Амундсена, во время своего плавания на шхуне «Йоа» (1903 г.), они спасались от цинги тем, что пили свежую кровь белых медведей и моржей. Думаю, что сей «рецепт» был известен норвежцам — потомкам древних викингов — задолго до Амундсена.

Норвежцам также следует отдать пальму первенства в изобретении такого чисто матросского блюда как «лабскаус», что по-норвежски означает «легко проглатываемое». Ведь, как правило, от цинги страдал почти весь экипаж, и коку требовалось приготовить такую пищу, которую можно было есть даже с расшатанными зубами и распухшими деснами. «Лабскаус» представлял собой мелко нарубленную вареную солонину, смешанную с перемолотой сельдью и истолченую затем в жидкую кашу.


Главным вопросом, над которым ломали себе голову наши предки была проблема как сохранить пищу в длительном походе. Мы уже знаем, что основным рационом в длительных вояжах вдали от берегов были солонина и галеты. То есть то, что можно было относительно долго хранить. Галеты, кстати — это на самом деле те же сухари, твердые как камень. Просто так разгрызть их было невозможно, поэтому их размачивали в воде, вине или в роме. Впрочем, иногда в обеденном рационе моряков появлялись настоящие деликатесы. Так, парусники, шедшие через Индийский океан, старались посетить воды Сейшельских островов, где в изобилии водились огромные зеленые черепахи. Эти гигантские рептилии весом до 200 кг были невероятно живучи и могли неделями обходиться без воды и пищи. Их загружали в трюм сотнями в качестве «живых консервов», что позволяло команде подолгу лакомиться нежным черепашьим мясом.
На кораблях, ходивших в Вест-Индию, получил распространение заимствованный в XVI веке у индейцев «пеммикан» — затвердевшая паста из высушенного на солнце и истолченного в порошок бизоньего или оленьего мяса, ягод, кленовой патоки или жира. Европейские моряки упростили технологию приготовления «пеммикана» и просто мешали говядину с жиром.

Как это ни странно, но в Европе долгое время не знали о том, что пищу можно долго хранить в замороженном виде. Одним из первых об этом догадался английский философ и лорд-канцлер Англии Френсис Бэкон (1561-1626). Ставя свои опыты и изучая действие холода как средства для консервирования мяса (Бэкон набивал снегом куриные тушки), он простудился, получил воспаление легких и умер.
Консервы в том виде, в котором мы привыкли их видеть (в жестяных консервных банках) появились впервые во Франции сравнительно недавно — в XIX веке — благодаря уже упомянутому Апперу. Англия быстро оценила это изобретение, купила у французов патент и с 1826 года стала снабжать свою армию и флот «консервaми Аппера». Правда, консервного ножа еще придумано не было (его придумают спустя почти 30 лет), и первое время солдаты вскрывали консервные банки с помощью молотка и долота, поскольку стенки банок были очень толстыми и обычный нож их не брал. Первыми консервы получили экипажи кораблей британского флота. Правда, и тут сначала не обошлось без неприятностей. Недобросовестные подрядчики при приготовлении консервов нередко пускали в ход несвежее мясо, вонявшее как труп, поэтому мясным консервaм англичане, всегда испытывавшие особую любовь к французам (тем более после войны с Наполеоном), дали красноречивое прозвище «дохлый француз».

Единственным удовольствием в рационе моряка была ежедневная порция алкоголя, без нее выжить в тяжелейших условиях длительного морского плавания было невозможно. Вино входило в корабельное меню с античных времен, его получали даже рабы на триерах и либурнах. Колумб, снаряжая свои каравеллы в великую экспедицию, экономил на всем, кроме вина,— дубовые бочки с ним заполнили самые большие трюмы. Кстати, винную бочку емкостью 1000 литров в средневековье именовали «тонна», отсюда и пошло название меры грузоподъемности судна и единица массы. В XVI веке изобрели ром, который как нельзя лучше подходил для дальних плаваний из-за своей дешевизны и содержания в нем некоторого количества витамина «С», что помогало справиться с цингой.
Но все же печальная матросская легенда гласит, что «море стало соленым от слез, пролитых людьми за земную жизнь». Использовать морскую воду для питья невозможно, но она же, употребляемая в малых количествах, оказалась живительна и целебна. Старые морские волки знали это и в долгом плавании порой разбавляли свое питье на одну треть морской водой. Так поступал и Тур Хейердал во время своего путешествия на «Кон-Тики» по Тихому океану.


Трубка старого пирата

Многие считают, что курение распространилось по миру после открытия Колумбом Америки. Однако это не совсем так.
Процесс курения, подразумевая под этим вдыхание дыма от сгорающих растений, известно с незапамятных времен.  В древних индийских храмах найдены фрески, изображающие святых подвижников, вдыхающих дым ароматических курений, сохранились и изображения специальных курительных трубок. Подобные по назначению трубки и даже глиняный кальян были найдены в Египте при раскопках гробниц, датируемых 2000-1800 годами до н.э.  В своих трудах древнегреческий ученый Геродот описывал, что скифы и древние жители Африки сжигали какие-то растения и вдыхали получающийся при этом дым, а на китайских картинах, относящихся к древнему времени, можно видеть изображения таких же трубок, какие теперь употребляют для курения.Гиппократ, называемый «отцом медицины», прописывал страдающим от астмы вдыхание дыма от тлеющего в трубке навоза, который якобы лечил кашель. В том, что в это верили древние римляне, мы можем убедиться благодаря сохранившимся помпейским фрескам.

Сегодня большинство ученых склоняется к мысли, что курение в виде вдыхания дымов особенных растений (например, конопли) возникло у народов Евразии как атрибут ритуальных действий, помогающих освободить сознание шамана и достигнуть особого состояния духа. Впрочем, несмотря на многочисленные свидетельства о подобном «досуге», нет оснований полагать, что «воскурение дымов» было широко распространено среди обычного населения.  Во всяком случае, в большинстве восточных стран курение наркотических веществ (опия, гашиша и т. д.) считалось дурным пороком, наравне с алкоголизмом. В европейских странах в то время курение вообще практически не практиковалось.

Однако такое положение существовало лишь до 1492 года, когда во время экспедиции к берегам Индии и Азии, пристав к одному из вновь открытых островов, отчаянных парней с кораблей первооткрывателей ничто не озадачило больше, чем диковинный обычай островитян «носить в руках раскаленные угольки благовонных злаков, из которых они сосут дым и от этого пьянеют». Колумб и его спутники обратили внимание, что туземцы скатывали в трубочку лист какого-то растения, высушивали его и курили. Эти листья назывались «петум». Однако курили индейцы это растение только по праздникам и накуривались до такой степени, что впадали в сон и беспамятство. Кроме того, карибские туземцы нюхали тонко размолотый табак через Y-образные тростниковые трубки, всовывая их раздвоенный конец в ноздри.
Эта трубка называлась у них «тобаго» или «тобака», откуда и произошло испанское слово, означающее соответствующее растение и его сухие листья.  Индейцы, почитавшие табак священным растением, преподнесли пачку сухих листьев Колумбу, обучив его заодно и способу их курить. Индейцы теины (племена, жившие на Кубе) называли свои сигары, если их так можно назвать, «Cohiba». Они представляли собой высушенные листья табака, которые заворачивали в пальмовый лист. Как видим, различные индейские племена применяли разные варианты использования табака: в качестве нюхательного и в качестве курительного.

Однако индейцы не были заядлыми курильщиками. Употребление табака было скорее данью определенным обстоятельствам. Знаменитая трубка мира пускалась по кругу главным образом при заключении договоров. Курение в первую очередь было культово-церемониальным обычаем, посредством которого вызывали бога Манито. Отсюда и индейское название трубочного дыма — «дыхание богов».
Так или иначе, но 15 марта 1496 года в португальском порту причалил последний корабль второй экспедиции Колумба «Нинья», неся на своем борту семена и высушенные листья специальной травы для курения. Привез их испанский монах Роман Пано. Он даже написал трактат «О нравах и обычаях жителей Америки», в котором под названием «когоба» впервые был описан табак.  Поначалу в Испании табак стали культивировать как декоративное растение в садах.
Дальнейшее «путешествие» по старушке-Европе табак начал лишь спустя полвека: в 1556 году табак был привезен во Францию из Бразилии францисканским монахом Андре Тивэ. Тивэ написал о табаке несколько трактатов, в которых всячески восхвалял чудодейственные свойства этого растения, называя его «оздоравливающим» и способным «очищать мозговые соки». Указывая на свойства табака уменьшать голод и жажду, он писал, что при усиленном употреблении дым этого растения «пьянит, как вино, а потом вызывает пот и общую слабость до обморока».
Тем не менее, настоящим «прорывом» в распространении табака можно считать 1560 год, когда французский посол при лиссабонском дворе Жан Нико преподнес французской королеве Екатерине Медичи первые табачные растения, листья которого, по его уверениям, обладали свойством «выгонять и уничтожать болезни головы и мозга». Королева и сын ее Франциск II страдали жестокими мигренями, почему и приняли подарок с радостью. По совету посла, листья чудодейственного растения следовало растолочь в порошок, который нюхали, а также ставили компрессы. Мода употреблять «порошок травы королевы» быстро привилась не только при дворе, но и во всем Париже. В знак благодарности королева назвала «чудодейственное лекарство» именем своего посланника — nicotina tabacum.

Вскоре пристрастие это дошло до крайних пределов, табак стали считать панацеей чуть ли не от всех болезней. Обеспеченные французы носили с собой сверток драгоценного растения вместе с теркой, которая превращала его в порошок. При встрече вошло в обычай предлагать щепотку нюхательного табака. Через несколько лет, наряду с нюханием, табак начали и курить. Екатерина Медичи, будучи женщиной практичной, выдала (при условии больших отчислений в пользу казны) монополию на обработку и продажу табака нескольким крупным промышленникам и торговцам, которые нажили на этом большие состояния.

http://www.privateers.ru/pirate-chest/
Tags: пираты
Subscribe
Buy for 20 tokens
Размещение рекламы Consuetudo est altera natura Нет ничего сильнее, чем привычка, и ничто так не хочется изменить, как привычки. Привычки сильнее нашей собственной природы. Привычка — это то, что мы можем делать не задумываясь, часто бессознательно. Привычки становятся нашим характером,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments