Category:

Олег Давыдов. Залог бессмертия и сценарий уничтожения поэта (1.)

От редакции
Текст Олега Давыдова "Залог бессмертия и сценарий уничтожения поэта" - это психоанализ жизни и творчества Александра Пушкина, основанный на грезах его поэзии и на свидетельствах современников о некоторых странностях поведения Солнца русской поэзии. Текст написан с любовью к Пушкину и его произведениям, но истинным фанатам Александра Сергеевича лучше его не читать. Итак, в чем залог бессмертия уничтожаемого поэта....

Для начала почитаем, что пишут современники о Пушкине. Вот несколько примеров вперемешку: “Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа, ничего не обещающая” – “Я издали наблюдал это африканское лицо, на котором отпечатлелось его происхождение, это лицо, по которому так и сверкает ум” – “Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых, или лучше сказать стеклянных глазах его” – “Увидел – маленькую белоглазую штучку, более мальчика и ветреного шалуна, чем мужа” – “Глаза непременно остановят вас: в них вы увидите искры лучистого огня, которым согреты его стихи” – “Рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами, и чудесные голубые глаза” – “Невозможно быть более некрасивым – это смесь наружности обезьяны и тигра”.

Разумеется, каждый из очевидцев видел то, что видел (мог или хотел видеть), и разноречивые свидетельства о том, что, скажем, у Пушкина были “черные”, или “темно-русые”, или “каштановые” волосы говорят о невнимательности свидетелей. К тому же, если иметь в виду вещи более серьезные, чем цвет волос, разноречивость мемуаристов демонстрирует лишь их незнание обстоятельств жизни поэта в тот или иной момент. Но есть другие свидетельства – отчасти объясняющие вышеназванную разноречивость. Анна Керн вспоминает: “Он был очень неровен в общении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, – и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту”. Лицейский друг Иван Пущин подтверждает: “Случалось точно удивляться переходам в нем: видишь, бывало, его поглощенным не по летам в думы и чтение, и тут же внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства”.

О чем говорят подобного рода свидетельства? В первую очередь – о некоей экстраординарной подвижности психики, о легкости при переходе от одного состояния души к другому. Тот же Пущин, пытаясь осмыслить эту подвижность, восклицает: “Как после этого понять сочетание разных внутренних наших двигателей!” Примечательно, что выражение, которое находит “первый друг” поэта (“внутренние наши двигатели”), напоминает терминологию некоторых разделов современной психологии. В частности, теорий, трактующих психику как динамику и взаимодействие множества “Я”, живущих в душе человека.

С точки зрения теории множественности “Я” стихотворение “Я помню чудное мгновенье: // Передо мной явилась ты, // Как мимолетное виденье, // Как гений чистой красоты”, обращенное к Анне Керн, и письмо Сергею Соболевскому, где говорится: “Ты <…> пишешь мне о мадам Керн, которую с помощью Божией я на днях ----”, – написаны от имени разных инстанций в душе поэта, разных его “внутренних двигателей”, разных “Я”.

Злобный гений

Как бы ни были многочисленны свидетельства современников, судить, основываясь только на них, о внутренней жизни и структуре души нашего поэта можно только гадательно. Гораздо более точную информацию можно извлечь из текстов самого Пушкина. Ведь эти тексты – как бы сны его души. В них структура его личности (взаимодействие его “внутренних двигателей”) отражается непосредственно. В частности – в виде литературных героев.

Возьмем для начала “Евгения Онегина” (далее “ЕО”). Никто и не говорит, что Онегин тождественен Пушкину, но сходство все-таки есть: “Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей.” В цитируемой строфе различие между автором и персонажем сводится лишь к тому, что Пушкин (Владимир Набоков этого героя “ЕО” проницательно называет “стилизованный Пушкин”) “был озлоблен, он (Онегин. – О. Д.) угрюм”. А когда через несколько строф автор радуется возможности “заметить разность” между собой и своим героем (“чтобы <...> какой-нибудь издатель // Замысловатой клеветы, // Сличая здесь мои черты, // Не повторял потом безбожно, // Что намарал я свой портрет”), эта «разность» сводится к тому, что Онегин хандрит в деревне, а Пушкин “был рожден <...> для деревенской тишины”.

Не слишком большая “разность”, особенно, если учесть, что в тот момент, когда А. С. писал это (1823 год), он любил деревню вполне платонически: плохо знал ее – может, помнил по эпизодическим посещениям, но толком еще не живал. Так что красочное описание “жизни мирной” здесь не реализм действительной жизни, а, скорее, смутное романтическое мечтанье в духе Ленского. “Тема восхваления деревни была в поэзии, вероятно, самым истоптанным общим местом”, – комментирует Набоков. 

Вернемся, однако, к “разности”. Поначалу она, может быть, и существенна, но постепенно – как-то стирается. Пушкин признается: “Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм”. Далее, по мнению Набокова, могли следовать стихи, не вошедшие в окончательный текст: “Мне было грустно, тяжко, больно, // Но, одолев меня в борьбе, // Он сочетал меня невольно // Своей таинственной судьбе – // Я стал взирать его очами, // С его печальными речами // Мои слова звучали в лад”.

Если этот текст и действительно должен был следовать за описанием процесса привыкания Пушкина (хотя бы и “стилизованного”) к Онегину (точнее – к его языку, но ведь это и есть сам герой), то получается поразительная картина: сперва языковая повадка героя смущала автора, но потом он привык к ней. И наконец, после болезненной внутренней борьбы, Пушкин уже взирает на мир чужими глазами, а его слова звучат на чужой лад. Складывается впечатление, что не Пушкин создал образ Онегина, а наоборот – Онегин, проникнув в Пушкина, пересоздал его по своему образу и подобию. Но так не бывает. Конкретный образ вначале складывается в душе писателя, возникает из его “Я”.

Для нас сейчас совершенно неважно, собирался Пушкин ставить текст о своей внутренней борьбе в контекст взаимоотношений с Онегиным или нет. Важно то, что перед нами взаимодействие двух “Я” в душе Пушкина, отразившееся в тексте “ЕО”. И вопрос только в том, вокруг какого из пушкинских “Я” кристаллизовался Онегин? И вокруг какого – тот страстный любитель деревни, “стилизованный Пушкин”, с которым мы сейчас имеем дело?

Это можно понять, если вспомнить, что стихотворение “Демон” (написанное в октябре или ноябре 23-го г., т. е. – приблизительно в то время когда писался цитированный выше конец главы 1 “ЕО”) имело то ли продолжение, не вошедшее в окончательный текст, то ли вариант, в котором Пушкин жалуется на то, что некий лукавый демон “навек соединил” существование поэта со своим, после чего: “Я стал взирать его глазами <...> // С его неясными словами // Моя душа звучала в лад” (почти полное повторение цитированного выше). Очевидно, в “Демоне” рассказано о пробуждении в душе Пушкина того “Я”, которое воплотилось и в его Онегине. Очень рано (“В те дни, когда мне были новы // Все впечатленья бытия”), когда молодому человеку “сильно волновали кровь” всякого рода “возвышенные чувства”, его стал навещать “какой-то злобный гений”. Надо особо обратить внимание на то, что опять-таки описывается как бы некое влияние со стороны: “Его улыбка, чудный взгляд, // Его язвительные речи // Вливали в душу хладный яд” (с демоническим ядом мы еще встретимся в “Моцарте и Сальери”).

Современники, как известно, немедленно узнали в этом демоне Александра Раевского, с которым Пушкин много общался в Одессе как раз летом 23-го. Но поэт не хотел, чтобы в его демоне видели какую-то конкретную личность, даже написал (хотя и не опубликовал) в 25-м году по этому поводу своего рода опровержение и одновременно – разъяснение. Там сказано: “В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души”. И тут же, продолжая и при этом говоря от третьего лица (в контексте разбора разных “Я” это особенно важно), Пушкин поясняет, что это не просто “чувство”, но существо: «Недаром великий Гете называет вечного врага человека духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения...»

Может быть. Но только у Гете не найдешь такого описания проникновения чужого “Я” в душу человека, как у Пушкина. У нашего национального гения после того, как душа зазвучала в лад с демоническим словом, происходит полная подмена “Я”. Смотрите: “Взглянул на мир я взором ясным // И изумился в тишине; // Ужели он казался мне // Столь величавым и прекрасным?” Это еще взгляд прежнего “Я” (но уже сомневающегося), а вот сразу в следующих словах – взгляд уже другого “Я” (видится одновременно и мир, и прежнее “Я”): ”Чего, мечтатель молодой, // Ты в нем искал, к чему стремился, // Кого восторженной душой // Боготворить не устыдился? // И взор я бросил на людей, // Увидел их надменных, низких...» Это уже видит демон в душе человека, некое демоническое “Я”, вытеснившее другое “Я”, то, которому мир только что казался “величавым и прекрасным”, то, которое в собственно “Демоне” испытывало “возвышенные чувства” и прочее, то, наконец, которое выступало как “стилизованный Пушкин” в “ЕО”. 

Олег Давыдов. Залог бессмертия и сценарий уничтожения поэта (2.)

Погиб поэт 

Впрочем, в “ЕО” это мечтательное “Я” в основном сконцентрировано вовсе не в “стилизованном Пушкине”, а во Владимире Ленском.

Только что выпущенный из Геттингена Ленский “сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум”. Из Германии он вывез “вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь”. Никакого цинизма: “Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали кровь”. То есть – все, как в “Демоне”, где “возвышенные чувства, // Свобода, слава и любовь // И вдохновения искусства // Так сильно волновали кровь” юного поэта, еще не испорченного демоническими влияниями.

Разумеется, Ленский еще менее, чем Онегин, – “портрет” нашего юбиляра. Нет, Пушкин нарисовал лишь то юное поэтическое существо в себе, которое искушал “злобный гений” из “Демона”. И даже еще более юное. Поэтическое “Я” в том девственном состоянии, когда еще никто даже не думал его искушать. Именно поэтому Ленский “в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть нежной простоты”. Поэтический младенец! Но, кажется, ему было не так уж и трудно “сохранить” все это – ведь даже Онегин при всей своей демоничности покуда сдерживал свои искусительные порывы: “Он слушал Ленского с улыбкой”. Ни дать ни взять тот демон, который в 27-м году появится в стихотворении “Ангел”: “Дух отрицанья, дух сомненья // На духа чистого взирал // И жар невольный умиленья впервые смутно познавал”. Приятно иногда воздержаться от зла. И Онегин умилялся – “думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет; // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству”. Да, пока пусть живет, самая пора настанет лишь тогда, когда приспеют именины Татьяны.

Его родословная

Исследователи отмечают настораживающий факт: во всей поэзии Пушкина нет ни одного прямого упоминания родителей. Да и вообще дом родной он вспоминает очень редко. “Он был человек без детства”, – говорит Юрий Лотман.

Но все-таки о родителях А. С. кое-что известно. Отец, Сергей Львович, был человеком довольно ничтожным, но в своем роде замечательным. Патологически жадный в мелочах (бранился за 80 копеек, которые простудившийся сын тратил холодной порой на извозчика), он мгновенно и непонятно куда растрачивал деньги с имений. И начинал театрально страдать. Его дочь Ольга писала мужу в этой связи: “Он хуже женщины: вместо того, чтобы прийти в движение, действовать, он довольствуется тем, что плачет”. Когда Пушкина сослали в Михайловское, начальство решило установить за ним тайный надзор. От такого оскорбительного поручения отказались все окрестные помещики. Согласился родной отец. Из страха (буквально: боялся, что и его куда-нибудь сошлют). Когда дело выяснилось, произошла страшная сцена, в результате Пушкин написал (правда, не отправил) официальную бумагу: “Решаюсь для его (отца. – О. Д.) спокойствия и своего собственного просить его императорское величество да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей”.

Тем не менее, Сергей Львович получил хорошее для своего времени образование, знал “много умных изречений и умных слов из старого и нового периода французской литературы” (как выражается Павел Анненков), мог говорить даже о серьезных вещах, но всегда – с чужого голоса, любил вести красивые возвышенные разговоры и переносить из гостиной в гостиную чужие бонмо. С юности он был непомерно чувствителен, все время играл какие-то роли, беспрестанно писал стишки и влюблялся. К старости все это приобрело уже совсем карикатурные формы. Так, уже после гибели сына почти семидесятилетний старик влюбился в 16-летнюю соседку и писал ей: “Люблю... Никто того не знает. И тайну милую храню в душе моей”. Потом воспылал страстью к “мимолетному видению” своего сына Анне Керн, потом, уже буквально накануне своей смерти, к ее малолетней дочери – поэтически “ел кожицу от клюквы, которую она выплевывала”. В общем, странный и смешной был человек. Примерно таков же был и его брат Василий Львович – с той только разницей, что этот предавал свои поэтические творения тиснению и тем самым давал повод смеяться над собой уже не только близким, но и всем, кому ни заблагорассудится.

В исследовании Михаила Вегнера “Предки Пушкина” делается резонное предположение, что смешные черты Сергея и Василия Львовичей, а также их сестер (но, разумеется, в ином роде) происходят от их матери Ольги Васильевны Чичериной, которая умерла, когда Пушкину было три года. Смешную для русских театральную аффектацию, повышенную чувствительность, вычурность манер, чрезмерно оживленную жестикуляцию и прочее они могли унаследовать от итальянских предков рода Чичериных.

Это тем более вероятно, что в характере Льва Александровича, дедушки нашего поэта по отцу, было мало смешного и мало сентиментальности, образования практически никакого он не имел, а в повадках его было даже нечто ужасающее. “Первая жена его <...> умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей и которого он весьма феодально повесил на черном дворе”, – рассказывает А. С. (на самом деле не “повесил”, а только нанес “непорядочные побои”, как сказано в материалах следствия). С Ольгой Чичериной он, кстати, тоже не церемонился. Самодурничал. Может, он уродился таким потому, что еще в младенчестве остался круглым сиротой – его отец в припадке какого-то неясного бешенства убил свою жену и в том же году сам скончался.

Что же касается предков по матери, то дело там обстояло немного иначе. Знаменитый арап Петра Великого, Абрам Петрович Ганнибал, после смерти патрона много страдал от своего интриганства и притеснений временщиков, а в 1731 г. решил жениться на гречанке Евдокии Диопер. Выданная поневоле за “арапа и не нашей породы”, она немедленно начала ему изменять, а муж принялся ее истязать (“бил и мучал несчастную смертными побоями необычно”, как сказано в протоколах следствия): специально вделал в стену кольца, дабы вешать на них за руки жену и сечь розгами, бить плетьми и батогами. А потом посадил жену на госпитальный двор на пять лет. Но дело не в этом. Дело в том, что, еще не разведшись с ней, он женился на Христине-Регине фон Шеберх – впоследствии ставшей прабабкой А. С. Дело о разводе, впрочем, тянулось аж до 1749 г., так что дети от Христины-Регины вполне могли оказаться незаконнорожденными, несмотря на все заслуги двоеженствующего арапа.

Удивительно, но ген двоеженства предался по наследству дедушке Пушкина, Осипу Абрамовичу. Женившись на Марии Алексеевне Пушкиной и родив Надежду, мать нашего поэта, он, опять-таки не разведшись, женился на Устинье Толстой. “Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения», – отмечает А. С. Незаконный брак был разорван псковским архиереем, и с тех пор дедушка многие годы изнывал под перекрестными денежными и моральными претензиями обеих жен.

Теперь о матери поэта. Выйдя замуж за Сергея Львовича Пушкина, “прекрасная креолка” Надежда Осиповна Ганнибал быстро показала свой характер. Она была вспыльчива, страшно гневлива, но часто при этом впадала в тяжелую для домочадцев апатию и равнодушие ко всему окружающему. Сентиментальный муж оказался у нее под каблуком. Она посмеивалась над его родственниками (особенно над матерью и сестрами). С маленьким Сашей обращалась круто. Никакой материнской ласки. Рассердившись, могла не разговаривать с ним месяцами. Чтобы не терял носовые платки, пришивала ему их к куртке в виде аксельбанта и в таком виде заставляла выходить к гостям. Чтобы отучить сына от вредной, по ее мнению, привычки потирать руки, связывала их за спиной и морила мальчика голодом. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ

promo vitkvv2017 september 4, 2017 09:35 2
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.