vitkvv2017

Categories:

Как Чехов ходил по борделям и жил с мангустом: биография писателя от Дональда Рейфилда

Школьные учебники выдают биографии литераторов в версии PG-13, стараясь напирать на талант и гражданственность и обходя стороной разные неоднозначные моменты, которые вообще-то и отличают жизнь от скучной дидактики. В случае с Антоном Чеховым биография авторства профессора Дональда Рейфилда — глоток живой воды. Она позволяет узнать самого ироничного писателя земли русской с несколько неожиданной стороны.

Дональд Рейфилд, русист и картвелолог (специалист по Грузии), проделал огромную работу, суммируя материалы из десятков архивов, связанных с Чеховым, его семьей и друзьями, в одну книгу. По-русски она называется «Жизнь Антона Чехова», английский оригинал озаглавлен еще проще: Anton Chekhov: A Life. Название сразу предупреждает — речь идет не столько о творческом наследии, исследованном во многих других работах, а о личной стороне Чехова. В фокусе — мир его семьи и друзей, то, чем Антон Чехов жил и дышал, и откуда, очевидно, брал сюжеты для своей лаконичной, хлесткой и печальной прозы.

Британец Рейфилд, не привыкший к отчествам, называет Антона Павловича просто Антон, а на обложке красуется не привычный портрет кисти Осипа Браза (который сам Чехов недолюбливал), а менее известный набросок авторства Валентина Серова. Чехов там неофициальный, без пенсне, с усталым лицом, так и говорящим: «Как же оно меня все задрало, милостивые государи».

Содержание книги под стать обложке: читатель узнает куда более противоречивого Чехова, чем тот добрый доктор из школьного курса. Так официальный Антон Павлович превращается в парня по имени Антон, который умер молодым (в 44 года), и значительную часть жизни прожил как образцовый Отвратительный Мужик.

Антон сложно относится к семье: искренняя любовь мешается с крайним раздражением — с молодых лет ему приходилось зарабатывать деньги, чтобы обеспечивать жизнь отца, матери, братьев и сестры. Антон мечется от благородства и помощи всем на свете к достаточно черствому поведению и жестоким насмешкам. Антон знает, что долго не проживет — его брат умирает молодым от туберкулеза, и семейный недуг настигнет и его самого — и мучительно пытается успеть все: лечить, писать, помогать, кутить, крутить романы.

Женщины в жизни Чехова — отдельная песня, и этот аспект Рейфилд разбирает со всеми подробностями. Бабник Антон был знатный, потеряв невинность еще в тринадцать лет в таганрогском борделе. Публичные дома он любил посещать едва ли не всю жизнь — по крайней мере, до женитьбы. Даже во время поездки на Сахалин с благородными целями (доктор Чехов ехал общаться со ссыльными и, по возможности, облегчить их участь), писатель-медик успел заглянуть в благовещенский бордель и остался, судя по отрывку из письма, доволен:

Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской ******. Комната… чистенькая, азиатско-сентиментальная… ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. <…> Стыдливость японка понимает по-своему. Огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берет в руки, а при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все это время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава руками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за «мальчика» и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот.

(Пожалуй, можно понять учителей в средней школе, не заостряющих внимание на таких подробностях).

Помимо проституток, в жизни Антона хватало и благородных женщин — высокий, красивый, обаятельный мужчина разбил не одно сердце. Романы его, видимо, напоминали американские горки: писатель влюблялся, очаровывал, завоевывал — а потом, как правило, в ужасе бежал, боясь ответственности — конечно, до поры, пока не решил все же остепениться и зажить спокойной жизнью с актрисой Ольгой Книппер. Но куда интереснее его интеллектуальные пикировки в переписке с, пожалуй, главной женщиной его жизни — Ликой Мизиновой. Она писала ему:

Написала Вам длинное письмо, и хорошо, что не могла отправить, сейчас прочла его и ужаснулась — сплошной плач. <…> Кашляла кровью (как раз на другой день после Вашего отъезда). Бабушка сердится, что я выхожу и не берегусь, пророчит мне чахотку — я так и представляю себе, как вы смеетесь над этим. <…> По приезде своем в Москву не забудьте съездить на Ваганьково поклониться моему праху. <…> Я пишу Вам, вернувшись из театра, потому что спать не хочется, а также и потому, что знаю, что досажу Вам этим, придется читать столь нелитературное произведение, а досадить Вам мне очень приятно.

Безжалостный мастер иронии отвечал:

А что Вы кашляете, это совсем нехорошо. <…> Бросьте курить и не разговаривайте на улице. Если Вы умрете, то Трофим (Trophim) застрелится, а Прыщиков заболеет родимчиком. Вашей смерти буду рад только один я. Я до такой степени Вас ненавижу, что при одном только воспоминании о Вас начинаю издавать звуки а lа бабушка: «э…э…э». Я с удовольствием ошпарил бы Вас кипятком… Прощайте, злодейка души моей.

Письма Чехова, обильно цитируемые Рейфилдом — неиссякаемый кладезь смешного, круче любых стендапов, особенно когда дело доходит до переписки с братом Александром. Александр Павлович, тоже писатель, но куда менее успешный, в эпистоляриях вдавался в еще более откровенные подробности личной жизни. Когда пришла старость, на вопрос, как его дела, Александр ответил Антону четверостишием:

Живу не авантажно,
Но не кляну судьбу.
*** хоть и неважно,
Но все-таки ***

Другой гомерически смешной момент биографии — жизнеописание мангуста по имени Сволочь, которого Чехов привез с собой в среднюю полосу России, возвращаясь из азиатских странствий. Сволочь носилась (впрочем, это был самец) по дому Чехова в Мелихове, снося горшки с цветами и дергая за бороду престарелого чеховского отца Павла Егоровича (достаточно неприятного мужика, который, пока был в силе, колотил детей, а потом ударился в христианское благолепие и жил на их деньги). Затем мангуст слегка повредился умом и исчез в лесах Калужской губернии… «Без Лики, сестры и мангуста Антону было тоскливо и одиноко», — заключает Рейфилд.

Но все-таки неверно думать, что «Жизнь Антона Чехова» — лишь коллекция анекдотов. Вся та хрень, которой нас учили в школе, о том, что Чехов — гуманист и добрый доктор, помогавший людям и жалевший их, — никакая не хрень, а правда. Антон лечил людей, помогал открыть школу в селе Мелихово, описывал пороки общества, бранил российскую косность и вообще старался по мере сил сделать жестокий мир вокруг себя чуть лучше.

А еще — ходил к проституткам, иногда пьянствовал, ругался с родными, скучал и не находил себе места. Нет однозначно плохих и хороших людей, в каждом и каждой всего понамешано изрядно, и жизнь Антона Чехова — еще одно тому доказательство. Высокое пополам с низменным, прекраснодушие и цинизм в одном лице, и, как боковая дверь, через которую можно тихо выскользнуть, — спасительная ирония, ласковая насмешка над несовершенным миром.

Отсюда и происходит отточенная чеховская проза: Антон сам не был ангелом, прекрасно это понимал, и потому никого не судил, не ворчал по-толстовски в бороду, не лил достоевских слез. Краткое кредо его жизни, пожалуй, тоже можно найти в одном из цитируемых Рейфилдом писем:

Как бы ни вели себя собаки и самовары, все равно после лета должна быть зима, после молодости старость, за счастьем несчастье и наоборот; человек не может быть всю жизнь здорово и весел… и надо ко всему быть готовым… Надо только, по мере сил, исполнять свой долг — и больше ничего.

Закончилось все, как всегда, некрасиво: Чехов умер, и вокруг его гроба толпились зеваки, ничего не понимавшие в литературе, скалили зубы и считали чужие деньги. Горький, бывший там, вспоминал: «Шаляпин — заплакал и стал ругаться: «И для этой сволочи он жил, и для нее работал, учил, упрекал».

По большому счету Шаляпин прав. Но жизнь Чехов все-таки прожил не зря, научив не одно поколение тихо смеяться над своими поражениями и воспринимать мир философски, без истерик и крестовых походов.  Рассказы и пьесы в представлении не нуждаются — а о жизни самого Антона Чехова прекрасно рассказал Дональд Рейфилд.

Егор Воробьев

promo vitkvv2017 september 8, 07:00 40
Buy for 10 tokens
Легендарные советские фильмы просмотрены миллионы раз, но вдумчивый зритель всегда найдет множество вопросов, над которыми можно поразмышлять. Будь то просто мелкие нестыковки или сознательно оставленные режиссерами ниточки. Сколько всего было Шуриков — один или несколько? Как Лукашина пустили в…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded