vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

хроники объявленной катастрофы-1

                                                   АВГУСТ. "ФОРОССКАЯ КЛЕТКА"           часть первая    
 3  августа  Горбачев,  вернувшись  домой  непривычно рано, в  7 вечера,
сказал  Раисе  Максимовне:  "Завтра летим  в Крым. Насколько получится. Если
сейчас не отдохнем, то неизвестно, когда..." Разместившись на форосской даче
-  "золотая   клетка",   идеальное   место   для  ареста,   даст   ей  потом
профессиональную оценку  охранник  Горбачева  В.Медведев,  - по  заведенному
Раисой ритуалу  утвердили  распорядок дня,  провели контрольное взвешивание.
Сутки делились на три главных занятия:  отдых - плавание, прогулки по горам,
чтение;  работа -  телефонные  звонки,  подготовка речи церемонии подписания
Союзного договора и давно  задуманной статьи  (брошюры)  о переломном  этапе
перестройки (А.Черняев и  Г.Шахназаров были под рукой - отдыхали в санатории
неподалеку); и сон. "Приоритет,  - вспоминала  Раиса Максимовна, - отдавался
сну".
Улетая, Горбачев оставил "на хозяйстве" за  себя двоих: вице-президента
Геннадия  Янаева, второе  лицо  в государстве  по  Конституции,  и  зама  по
партийным делам  Олега Шенина,  недавнего секретаря  Красноярского крайкома,
которого он явно привечал  (официальный заместитель  генсека Владимир Ивашко
готовился к операции). Шенина он "открыл" во время недавней поездки в Сибирь
- своими решительными ухватками тот напоминал Е.Лигачева, с которым пришлось
расстаться и которого, как считал Горбачев, надо было кем-то заменить.
 Перед тем  как подняться по трапу, Михаил Сергеевич  дал понять Шенину,
что  оставляет  его   за  старшего  в  команде,  бросив  мобилизующее:   "Не
расслабляйтесь. Отслеживайте обстановку. Если что,  действуйте по ситуации".
Что-то  в  этом  же  духе сказал  Янаеву, условился  с Лукьяновым,  что  тот
вернется с  Валдая к 19-му  на  подписание Договора.  На  других провожавших
взглянул рассеянно.  Неожиданностей и  сюрпризов  от этих людей он  не ждал,
поэтому  они  ему были неинтересны. Большинством из них все равно предстояло
пожертвовать после подписания Союзного договора.
 Заботили же Горбачева  в  этот  момент  не провожающие  на аэродроме, а
новообретенные политические  союзники:  республиканские президенты, и прежде
всего Ельцин. Зная переменчивый характер российского  лидера, он не мог быть
до конца уверен, что их принципиальный уговор насчет Союза, даже скрепленный
застольем в Ново-Огареве, продержится до  20 августа.  У него были основания
этого опасаться:  ельцинские советники, кто скрытно, как Г.Бурбулис,  а  кто
публично,  как Ю.Афанасьев  и  Г.Старовойтова, отговаривали  его подписывать
Союзный договор, считая, что "имперский центр" в лице Горбачева в  очередной
раз обведет демократов  вокруг пальца. Да и сам  Ельцин  не  упускал  случая
показать окружающим, что на "второй  роли" при  союзном президенте  он долго
оставаться   не   намерен.   Последний   раз   он   продемонстрировал   это,
воспользовавшись приездом в  Москву  Дж.Буша, когда демонстративно явился  в
Кремль позже  и даже отдельно от Наины (ее поручалось сопровождать  Гавриилу
Попову),  а  потом вверг в  транс "протокольщиков" двух сверхдержав,  когда,
опередив  хозяина  - Горбачева, предложил ошеломленной Барбаре Буш проводить
ее  к  столу,  накрытому в Грановитой  палате.  Не удовлетворившись  этим, в
разгар официального обеда, взяв под  руку Н.Назарбаева, российский президент
на  глазах  всего зала подошел  к  "главному" столу  сообщить  американскому
президенту, что подлинными гарантами будущей демократии в новом Союзе  будут
лидеры России и Казахстана.
 Чувствуя  продолжающиеся  и  даже   усиливающиеся   колебания   Ельцина
относительно  подписания Союзного  договора,  он  звонил  ему  из  Фороса  и
последний раз, 14 августа, минут  сорок обсуждал с ним  эту  тему,  стремясь
застраховаться от возможных сюрпризов. Ельцин снова подтвердил свое согласие
участвовать  в  церемонии  после  того,  как  исчерпавший  все  политические
аргументы  Горбачев  дал  ему  понять:  хотя  президент  России  будет,  как
остальные республиканские лидеры, сидеть за столом  в алфавитном порядке, но
при  съемках  и  трансляции  церемонии  по  телевидению он  займет  место  в
центре...
 Может быть, именно из-за всех  этих треволнений, связанных с хрупкостью
достигнутого соглашения, первым вопросом, который он задал явившейся в Форос
18  августа   около   5  часов  пополудни  депутации   в  составе  О.Шенина,
О.Бакланова,  В.Варенникова,  В.Болдина  и Ю.Плеханова  (которого  он тут же
выставил за дверь), был: "Кто вас послал?" За сорок минут,  прошедшие с того
времени,  как начальник его  охраны сообщил, что к  нему  из  Москвы прибыли
гости, и моментом, когда те появились  в  его кабинете,  он успел убедиться,
что    все    телефоны,    включая     стратегическую    связь    Верховного
Главнокомандующего, отключены,  собрал семью  и  предупредил  близких:  надо
готовиться к любому развитию событий - от  "хрущевского" варианта до чего-то
более драматичного.
 Понятно, что одним из первых, кого он логично мог заподозрить в желании
"нейтрализовать"  его  в  Форосе, был  Ельцин,  еще  недавно  с таким  пылом
требовавший его отставки. Представить, что руку на него  подняли сорвавшиеся
с ниток марионетки -  те, кто был  ему обязан  не только  должностью,  но  и
известностью,  и  самим  существованием в политике,  вроде  Шенина,  Янаева,
Павлова, он не  мог  даже в дурном сне. Как не мог  сразу поверить в  измену
людей, которых  привык за долгие годы считать членами самого близкого круга:
Болдина, Плеханова, начальника  личной охраны  Медведева.  (Раису Максимовну
больнее всего  ранило то,  что этот буквально сросшийся с  их семьей, всегда
корректный  и  невозмутимый  офицер не только  без колебаний  оставил своего
подопечного   руководителя  в   критической  ситуации,   но  даже  не  зашел
попрощаться перед отъездом.)
 "Больше  всего меня  потрясло предательство", - говорил потом Горбачев.
Записывая на листке бумаги под диктовку Бакланова  список членов ГКЧП, он не
мог сразу поверить в отступничество Лукьянова и поставил вопросительный знак
против его фамилии и Язова. "Может быть, они, не спросив, вписали его  имя",
-  высказывал  он  сомнения  А.Черняеву,  интернированному  вместе  с семьей
Горбачева.
 Формально  государственный  переворот  начался  примерно  с   16.30   в
воскресенье,  когда  с  санкции  В.Крючкова  из  самолета,   подлетавшего  к
крымскому   аэродрому   Бельбек,   Ю.Плеханов   дал   указание  специальному
телефонному  коммутатору, обслуживавшему президента, отключить на  даче  все
виды связи, в том числе  доступ к  "ядерной кнопке". Даже если отвлечься  от
политических  аспектов  переворота,  остается  фактом,   что  на   73   часа
национальная  безопасность   СССР  и   ядерный   потенциал   второй  мировой
сверхдержавы оказались без контроля. Вице-президенту Г.Янаеву, к которому на
это   время,   согласно   Конституции   и  указам   ГКЧП,  отредактированным
А.Лукьяновым, отошли полномочия Президента, "кнопку" лучше было не доверять.
В те  самые часы,  когда  Плеханов эвакуировал из Фороса  отвечавших  за нее
офицеров,  члены ГКЧП,  собравшиеся  в  Кремле в кабинете Павлова,  подливая
вице-президенту со всех сторон, доводили его до "кондиции", убеждая взять на
себя обязанности главы  государства. Не  в лучшем состоянии, с точки  зрения
обеспечения обороны  Отечества,  находился  большую  часть этого  времени  и
премьер-министр В.Павлов. Оглушив себя изрядной порцией  спиртного, то ли от
страха, то ли  создавая себе алиби, он начал свое  первое заседание Кабинета
министров утром 19 августа бодрой репликой: "Ну, что,  мужики, будем  сажать
или будем расстреливать?"
 Фактически  же путч  начался  на две  недели раньше,  на следующий день
после отлета  Горбачева  в Форос, когда на  городской  "даче" КГБ -  объекте
"АВС" -  собралась оперативная "пятерка": Крючков, Язов,  Бакланов, Болдин и
тот  самый  Шенин,   которому  Горбачев  поручил   "отслеживать   ситуацию".
Заговорщики торопились.  В их распоряжении было не так много времени - до 19
августа,   дня  запланированного  возвращения  президента  в   Москву.  Цель
задуманной  акции формулировалась лаконично: не допустить подписания  нового
Союзного договора.
 Первый  вопрос,  на  который  предстояло  ответить:  кого  еще  взять в
компанию?    Крючков,   проведший    в   предшествующие    недели   основную
подготовительную  работу,  встречаясь  с  потенциальными  соучастниками  или
обзванивая их (он единственный мог это делать, не  опасаясь  подслушивания),
назвал  В.Павлова,  Г.Янаева  и А.Лукьянова.  Привлечь Б.Пуго,  В.Тизякова и
В.Стародубцева  решили  на  следующей встрече, состоявшейся  уже  с участием
В.Павлова 17 августа на том же  объекте "АВС". Председатель КГБ был уверен в
их согласии и готовности "пойти на чрезвычайные меры".
 А.Черняев  считает,  что  путч получился  "любительским"  и несерьезным
(хотя  и   трагическим  по  политическим   последствиям),   потому  что  был
сымпровизирован   за  3-4  дня   группой  людей,  перепуганных   предстоящим
увольнением.  Это не  так. "Аналитики" КГБ заранее  получили  команду начать
разработку концепции  и  проекты  основных  документов  будущего  ГКЧП.  Сам
Крючков проводил осторожный зондаж  кандидатов на  "вербовку"  еще  с весны.
В.Фалин  рассказывает,  что  имел  с  ним "странный"  телефонный разговор  -
председатель   КГБ  выяснял   его  отношение   к  "неадекватному  поведению"
Горбачева, которое  "всех  беспокоило". После  того как Фалин,  высказав  со
своей  стороны  озабоченность  тем, как  генсек-президент  решает  некоторые
международные вопросы,  предложил  обсудить  накопившиеся  претензии  с  ним
самим, Крючков прекратил разговор и больше не звонил.
 Примерно  в это же время и Янаев начал проходиться по  поводу того, что
президент "переутомился" и его "подводит голова". Он обмолвился об этом даже
в общении с  иностранцами во время поездки в Индию. С кем еще  делился своей
"озабоченностью" шеф  Госбезопасности,  установить уже  трудно.  А.Яковлева,
например, "интриговал" вопрос о  возможных контактах в дни, предшествовавшие
путчу,  между ним и Б.Ельциным.  Известно, во всяком  случае, что  сценарий,
разработанный  КГБ,  предполагал два варианта  мер  в  отношении российского
президента:  один  "мягкий",   предусматривавший,  что  с  Ельциным  удастся
договориться либо  о  нейтралитете, либо о взаимодействии против  Горбачева;
другой  "жесткий"  -  в случае,  если тот заупрямится:  изоляция на  военном
объекте "Медвежьи озера" либо в Завидове.
 Предложить Ельцину выбор между  плохим  и  худшим должен был кто-то  из
членов ГКЧП во время "мужского разговора", который планировалось провести  с
ним все в то же воскресенье, 18 августа прямо на аэродроме - сразу после его
возвращения  из  Алма-Аты. Чтобы  сделать его  более  сговорчивым  (и  иметь
возможность  сразу  перейти  к  жесткому  прессингу),  самолет   российского
президента предполагалось  посадить не во Внукове, а на военном аэродроме  в
Чкаловском. Однако по неизвестным причинам  приказа на этот счет диспетчерам
не  поступило, и ничего не подозревавший, "разогретый" прощанием с казахским
лидером  Ельцин под бдительным контролем следившей за  ним и на все  готовой
"Альфы" проследовал из Внукова к себе на дачу...
 Горбачеву, естественно, ничего  об этом  не было известно. В  разговоре
О.Бакланов  несколько  завуалированно  сообщил ему,  что  Ельцин то  ли  уже
арестован, то ли вот-вот будет. Не знал он того, что А.Лукьянов, за которым,
переусердствовав, послали
 на Валдай целых три вертолета,  должен  вот-вот прибыть в Кремль  и для
его встречи,  вопреки обыкновению, отправили два  "ЗИЛа-115",  выезжавших до
сих  пор  только в  случае  приезда президента. Главное  же, что ему не было
определенно известно: кто на самом деле руководит всей операцией  в  Москве,
каковы истинные намерения ее инициаторов и как  далеко  они намерены пойти в
осуществлении своей "авантюрной затеи".
 Сначала О.Бакланов, а  потом и  перебивший его  В.Варенников предъявили
Горбачеву  ультиматум:  или   он   сам   подписывает  документы  о  введении
"президентского   правления",  иначе  говоря,   чрезвычайного   положения  в
республиках Прибалтики,  Молдавии, Армении, Грузии  и  "отдельных  областях"
Украины и  РСФСР,  или  передает  свои полномочия  вице-президенту Янаеву  и
отходит в сторону, пережидая, пока ГКЧП сделает за него необходимую "грязную
работу". Генерал  с военной прямотой уточнил: "Придется уйти не в сторону, а
в отставку". Горбачев взорвался: "И вы, и те, кто вас послал, - авантюристы.
Вы погубите себя - это ваше дело. Но вы погубите  страну,  все,  что  мы уже
сделали. Передайте это комитету, который вас послал".
 Добавив несколько крепких выражений в адрес самозваного комитета и идеи
чрезвычайного положения, Горбачев, понимая, что окончательные решения  будут
принимать люди в Москве, пославшие к нему "парламентариев", видимо, не терял
надежды,  что, приструнив  их  и  одновременно  разъяснив бесперспективность
замысла,  еще  сможет  выправить  ситуацию, пока события не приняли рокового
оборота: "Вы хоть спрогнозируйте  на один день, на четыре шага - что дальше?
Страна отвергнет, не поддержит  ваши  меры", - кричал  он,  обращаясь  через
головы   приехавшей  "пятерки"  к  лидерам  ГКЧП,  ждавшим  его   ответа  на
ультиматум,  надеясь  их  вразумить. При этом,  пока  ему  не  была известна
реакция "москвичей"  и оставался  хотя  бы теоретически  шанс  рационального
выхода из этого  абсурда,  он вовсе не хотел раньше времени  обращать себя в
жертву и разыгрывать Сальвадора Альенде. Кроме  того, он нес ответственность
за тех, кто находился рядом.  Хотя  семья  - Раиса, Ирина и зять Анатолий  -
поддерживали его в том,  чтобы  ни при  каких обстоятельствах не поддаваться
шантажу,  он  обязан был  помнить, что отвечает не только за  себя,  но и за
жену, дочь, за внучек.  Наверное,  поэтому  при прощании  с "парламентерами"
ГКЧП  был  внешне спокоен, подал им руку  (на что потом они напирали, как на
едва ли не главную деталь, уличающую его в соучастии).
 Из  его  кабинета  депутация  вышла  понурой:  обговоренный   сценарий,
столкнувшись  с  непредвиденно жестким  отпором  Горбачева,  обнаружил  свою
полную непригодность. Расчет на то, что, поднажав на него, можно будет вновь
разыграть  вильнюсский  вариант  теперь  уже  в  Москве, не оправдался. Хотя
организаторы  путча  теоретически предусматривали такой поворот  событий, но
одно дело рассуждать  о "решительных  мерах",  которые придется применить, в
том числе и к "взбеленившемуся" президенту, другое - начать их осуществлять.
Еще не успев начаться и  споткнувшись  о Горбачева, путч  соскочил с  колеи,
проложенной для него стратегами ГКЧП, и стал сползать к откосу.
 Было решено действовать по заготовленному "жесткому" варианту. Забрав с
собой в  Москву личного президентского охранника В.Медведева и  заблокировав
"ядерную кнопку",  Ю.Плеханов оставил вместо себя своего зама В.Генералова и
распорядился  о  полной  изоляции  президента  от внешнего  мира.  Гаражи  с
машинами  и  аппаратами  связи  в них  были опечатаны  и  взяты  под  охрану
автоматчиками,  въезд и выезд  с  дачи были закрыты,  по внешнему  периметру
установлена новая охрана, и с  моря "объект" прикрыли сторожевые  корабли, с
аэродрома в  Бельбеке эвакуированы вертолет и резервный самолет  президента.
На "золотую клетку" повесили увесистый амбарный замок.
 Чуть  позднее,  отрабатывая утвержденный  сценарий,  тот  же Ю.Плеханов
потребовал   от  начальника  Четвертого  главного   управления  Д.Щербаткина
представить  медицинское  заключение о нарушении  мозгового кровообращения у
президента и о необходимости ему соблюдать постельный режим.  Эти  документы
должны  были  поступить  от  врачей до начала  пресс-конференции членов ГКЧП
вечером  19  августа. Но  и не  дожидаясь  его, в  своих  достаточно путаных
объяснениях  случившегося  перед встревоженными  депутатами, представителями
союзных  и  автономных республик и  поднятыми  по тревоге министрами  Янаев,
Лукьянов и Павлов, изображая скорбь  на лицах, рассказывали о "драматическом
состоянии"  президента.  Увлекаясь  враньем,  добавляли  подробности  о  "не
отходящей от его  постели" Раисе Максимовне и фантазировали о причинах столь
внезапного несчастья. В.Крючков в разговоре по телефону с лидерами Киргизии,
Белоруссии и Украины  - А.Акаевым,  Н.Дементеем и Л.Кравчуком -  ссылался на
тяжелое  заболевание президента и  якобы  уже имеющееся  заключение  врачей.
А.Лукьянов,  "объясняясь"  с  Р.Хасбулатовым  и  И.Силаевым,  чтобы уйти  от
детальных расспросов, сам  перешел  в  атаку на демократов:  "Это ваш Ельцин
ввел Горбачева в  нервный шок".  Депутатам союзных республик спикер  заявил,
что  у него  есть  медицинское  заключение  о болезни  Горбачева, в  котором
написано "такое, чего обнародовать нельзя".
 Только  в  своем  кругу путчисты  называли  вещи своими  именами. Когда
Янаев, вызванный Крючковым в Кремль  18 августа, узнал,  что ему  в  связи с
"болезнью Горбачева"  предстоит взять на себя президентские  полномочия,  он
поинтересовался: "Что все-таки с Михаилом Сергеевичем?"  - на это последовал
ответ: "А тебе-то что?  Мы  же не врачи. Сказано же, болен! И вообще, сейчас
не  время  разбираться.  Страну спасать  нужно!"  Приехавший уже после  него
А.Лукьянов вопросов о болезни президента почему-то не задавал.
 Тем временем "больной" Горбачев с  его избыточной энергией,  очередными
задуманными   планами,  с  проклюнувшимися  надеждами   на  выход,  как  ему
представлялось, из самого тяжелого кризиса перестройки, оказался в положении
всадника, выброшенного на полном скаку из седла, приговоренного, может быть,
к самому  тяжкому для  его деятельной натуры  наказанию  -  пытке ожиданием.
Когда  после  ухода  "москвичей" Раиса Максимовна и  Ирина вбежали  к нему в
кабинет,  у них  оборвалось  сердце:  в  комнате никого не было.  Готовые  к
худшему,  женщины бросились на балкон - Горбачев  стоял  там и  казался даже
спокойным. В конце концов, в сложившейся ситуации он сделал все, что  мог, и
повлиять на дальнейшее развитие событий было уже не в  его власти. Оставшись
без  привычных  источников  информации  -   ему  пришлось   довольствоваться
маленьким  транзисторным  приемником,   принимавшим  передачи,  по  счастью,
"разглушенной"  русской службы  "Свободы" -  телевизор  заработал  только на
второй день заточения, - Горбачев  узнавал новости о событиях  не  только  в
Москве,  но и... о самом себе из угрюмых, как  сводки Совинформбюро, реляций
ГКЧП.  Очутившись  за  тройным  кольцом оцепления, он  оказался  в положении
Наполеона на острове Эльбы,  правда,  с  одной существенной  разницей: чтобы
"высадиться  на  континенте"  и  вернуться  в  столицу,  ему,  в  отличие от
французского императора, приходилось рассчитывать не на свою "гвардию", а на
политических соперников.
 Мог ли он попробовать "прорваться на волю", как судачили потом критики,
упрекавшие его в "бездействии"? "Как бы это  выглядело? -  спрашивает Ирина,
пережившая рядом  с отцом эти страшные дни. - Карабкаться через горы с женой
и двумя малолетними внучками? Или оставить нас с мамой и детьми заложниками,
а  самому ринуться в расставленную почти наверняка на этот случай ловушку? И
облегчить путчистам их задачу, подставив себя под "случайную пулю"?
 Горбачев делал то немногое, что в состоянии делать заточенный в четырех
стенах  узник, даже если  три  стены  -  горы, а четвертая  - море:  заявлял
протесты  В.Генералову  и вручал ему для передачи в Москву свои требования о
восстановлении  связи  и  присылке  самолета,  записывал  на  видеопленку, в
подтверждение  своего политического  алиби, тайком  даже  от оставшейся  ему
верной охраны свое опровержение распространяемой ГКЧП версии событий. И еще,
как можно чаще появлялся на балконе  дачи  и на пляже, чтобы хотя  бы с моря
наблюдавшие за Форосом моряки видели,  что, вопреки официальным  сообщениям,
он жив  и  здоров.  Кстати,  возможно, даже  такая, бессильная  демонстрация
сыграла  определенную роль,  поскольку,  как  установило  следствие,  группа
военных  моряков  всерьез  обсуждала  возможность десантироваться на берег и
вызволить из заточения президента.
 Защищаясь   от  обвинений  в   государственной   измене,   организаторы
переворота  и во время  следствия,  и на суде,  и  особенно после амнистии в
своих обрастающих  деталями  интервью говорят о "самоизоляции"  Горбачева, о
том,  что  у  него  якобы  оставались  возможности  связи  по  каким-то  еще
работавшим телефонам. Один утверждает, что он мог "пойти в гараж и позвонить
из машины", другие не верят, что у президента не было столь доступного  ныне
"мобильника". Смысл этих утверждений  понятен:  слишком  многих политических
недругов (и не только из лагеря путчистов) устроило  бы, окажись он связан с
путчем,  предстань  перед  миром,  пусть даже  косвенным,  соучастником  или
соорганизатором.

Tags: знаменитости
Subscribe
promo vitkvv2017 сентябрь 4, 2017 09:35 6
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments