vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

хроники объявленной катастрофы-1

               АВГУСТ ФОРОССКАЯ КЛЕТКА                            часть вторая                                                                                                                                                   Конечно, вместо того  чтобы отвечать за  "попытку  захвата власти", как
сформулировало  обвинение следствие,  путчистам лучше  было  изобразить себя
"идеалистами",  защитниками  союзного   государства,   которые  "предприняли
действия  против  Президента  СССР,  но исключительно  в  интересах  Родины"
(версия   В.Крючкова),  или  людьми,  считавшими,   что   выполняют   мандат
общенародного референдума  в поддержку  Союза  (версия А.Лукьянова).  Но еще
лучше,  если  окажется, что и сам Горбачев "немножко  путчист", поскольку-де
намеренно  удалился в Форос, чтобы руками сторонников Союза  расправиться со
своими соперниками - демократами,  начиная  со своего главного политического
оппонента Б.Ельцина.
Одна  версия здесь противоречит другой, но это далеко  не  единственное
противоречие в истории августовских  событий. "В путче нет логики, - считает
В.Бакатин, - ни в действиях  одной,  ни  другой  стороны". Придется, видимо,
принять его утверждение как самое близкое к  истине и признать, что, подобно
русскому бунту, "советский путч", будучи столь же бессмысленным,  мог вполне
оказаться еще и... бесполезным, вернее, пагубным для его же организаторов.
   Что   касается   Горбачева,   то   его   политическая   и  историческая
ответственность за августовские  события и без того достаточно велика, чтобы
пытаться "пришить" еще и соучастие в уголовном преступлении только для того,
чтобы  дополнительно  замарать  в  глазах  обывателей.  Дотошное   следствие
разобралось во  всех нюансах  форосской истории  и утверждает категорически:
никакой связи, включая стратегическую, у Президента СССР после ее отключения
Ю.Плехановым  примерно  в 16.30  18 августа  и  до  ее восстановления по его
требованию прилетевшим в  Крым Крючковым не было. Маловерам стоит перечитать
выдержку  из письма бывшего  шефа КГБ,  написанного  Горбачеву из  Лубянской
тюрьмы  25 августа: "Когда Вы были вне связи, я думал, как тяжело Вам, Раисе
Максимовне, семье, и сам от этого приходил в ужас и отчаяние..."
   Все демарши  интернированного президента не могли изменить  главного  в
его положении: впервые в жизни с того момента, когда он сам выбрал юрфак МГУ
и соответственно свою  судьбу, она оказалась не в его собственных, а в чужих
руках.  Прежде всего, путчистов -  людей, которых он выбрал  сам, но на  чью
порядочность и даже на чей здравый смысл, как выяснилось, не мог положиться.
Больше того -  его политическое  будущее,  а может  быть,  и жизнь  зависели
теперь  от  поведения  и  отношения  к  нему  тех,  кто  в  последнее  время
превратился в  его активнейших критиков и политических соперников. С ними, с
их  решимостью  противостоять путчу  приходилось  теперь связывать последние
надежды.  Устоит  ли  российский  президент  перед   посулами  или  угрозами
путчистов,  обратится  ли  так же,  как  в  январе, к  армии  с призывом  не
повиноваться "преступным приказам" и не применять оружие против гражданского
населения?  (А  ведь тогда,  узнав о  подобном обращении Ельцина к  военным,
Горбачев бросил  в сердцах: "Да он просто  рехнулся".) Теперь  президент мог
полагаться лишь на демократов и их сторонников, которые вчера требовали  его
отставки, а сейчас,  опоясав живой цепью Белый дом, стали главной безоружной
силой, заставившей  маршала  Язова  отдать  войскам  ночью 20 августа приказ
"Стой!"  Он надеялся на демократическую прессу, которая безжалостно нападала
на него зимой, а в августе, не колеблясь, выступила  в  его защиту и бросила
вызов  введенной ГКЧП цензуре и  запрету на выход в свет и  в  эфир. Все они
совместными усилиями остановили путч и вызволили своего президента. Но и сам
он  был  в  числе одолевших путч, поскольку  первым,  не  зная, естественно,
ничего о своей дальнейшей судьбе, безоговорочно сказал "нет" шантажу ГКЧП.
   В своем  форосском затворничестве Горбачев, конечно же, не знал, окажет
ли вообще какое-нибудь влияние на "авантюристов"  его отказ от пособничества
им. Не знал, что  когда вернувшиеся из  Фороса  парламентеры рассказали, как
Горбачев  "возмутился" и "обиделся" (по выражению Язова), это привело прежде
хорохорившихся заговорщиков в смятение.  Да и свыше были  "дурные знамения":
надо же,  чтобы у машины, на которой О.Бакланов возвращался по ночной Москве
с  аэродрома,  лопнуло колесо  прямо напротив Лефортовской тюрьмы, где  он и
оказался через несколько дней.
   Первым  вопросом  приехавшего  в  Кремль  Лукьянова,  которому  Крючков
немедленно уступил председательское место, был: "Ну, что Горбачев?" Павлов и
Янаев, перебивая друг друга  и  матерясь, принялись  рассказывать о том, что
произошло в  Форосе. "А у вас есть план?" - задал второй вопрос Председатель
Верховного Совета. "Нет", - признался Язов. "Есть", - сказал Крючков. С этой
минуты, хотя, как потом выяснилось, слишком  поздно, Лукьянов начал рисовать
для себя "андроповскую  елку"  возможных  вариантов.  Он  отверг предложение
возглавить  ГКЧП: представитель  законодательной власти должен остаться  вне
его, так как по Конституции (ее текст он предусмотрительно захватил с собой)
замещать недееспособного главу  государства  должен вице-президент. "Если вы
хотите, чтобы я вам помог, я могу написать заявление о том, что предлагаемый
новый Союзный  договор неконституционен".  Что он и  сделал  той же ночью, в
результате чего наутро указы ГКЧП были опубликованы вместе  с его заявлением
в качестве их юридического  обоснования. (Позднее  Анатолий Иванович изменил
дату на  тексте  своего  заявления,  чтобы создать  впечатление,  будто  оно
написано за несколько дней до путча  и независимо от  него.) Правда, и самим
путчистам  он  тогда  объяснял,  что их  акция  останется  неконституционной
затеей,  по крайней мере до  тех пор, пока  ее  не одобрит  Верховный Совет,
который он планировал созвать  26  августа.  Понятно, что к  этому времени и
депутатам,  и спикеру уже было бы ясно, следует ли задним числом оправдывать
путч,  или, напротив,  осуждать,  официально  превращая его  организаторов в
преступников.
   По-разному  повели  себя, узнав  об  отказе  Горбачева  санкционировать
создание  ГКЧП, и другие его  члены. Болдин твердил, что Горбачев  все равно
"этого не простит", и дожимал  еще  колебавшегося  Янаева самым страшным для
него самого аргументом: "Нам  теперь с вами назад дороги нет". В последующие
дни  он  почел за  лучшее  укрыться  в  больнице от  настигавшего  уже самих
путчистов  спровоцированного  ими  вала   событий.  Павлов  тоже   буквально
намеренно  вывел  себя   из  строя   мощной   дозой  спиртного,   вызвавшего
гипертонический криз.
   Свою игру  повел  и  Крючков.  Он  отказался  от  "крайнего  сценария",
выработанного в недрах  его  ведомства.  Не решившись "завернуть"  самолет с
Ельциным  в Чкаловское, он не дал  команды о его  задержании и на даче, хотя
люди  "Альфы"  туда были  направлены.  Более того, в  какой-то  момент  даже
обсуждал по телефону с  Ельциным вопрос о возможности своего "политического"
выступления перед депутатами российского Верховного Совета, а позднее именно
с  ним согласовывал направление  в Форос самолета  с А.Руцким и  И.Силаевым.
(Несмотря на заверения Крючкова, до  самого момента  посадки в Бельбеке этот
самолет держали на мушке службы ПВО, готовые его сбить  и ждавшие лишь,  что
по радиосвязи прозвучит обговоренный пароль - "Акула".)
   ...До  поздней  ночи  20 августа  подчиненные  министров-силовиков вели
подготовку к операции "Гром" - вооруженному штурму Белого дома со "стрельбой
на поражение", задачей  которого,  согласно  подготовленному сценарию,  было
"пробить  проход  для  "Альфы"",  чьи  бойцы  должны подняться на 5-й  этаж,
локализовать  Ельцина и переправить  его в  Завидово. Вину за предполагаемые
жертвы  имелось  в  виду  возложить  на  "безответственные  и экстремистские
действия  российского руководства".  (Позднее  примерно  этот сценарий будет
успешно  реализован уже самим Ельциным при штурме Белого дома в октябре 1993
года.)
   Наиболее  решительно  -  "идти  до  конца",  не  считаясь  с  возможным
кровопролитием, - были настроены О.Бакланов, В.Варенников и присоединившийся
к штабу ГКЧП С.Ахромеев, прилетевший в Москву после 19 августа. Только после
того  как   под  гусеницами   бронетранспортера  случайно   погибли   первые
демонстранты, заместители Крючкова,  Язова и Пуго,  объехавшие ночью "театр"
предполагаемых  действий,  обнаружили,  что  вокруг  Белого  дома  находится
примерно 50-60 тысяч человек и что при штурме будет пролито "море крови" (по
выражению  А.Лебедя).  Когда  об  этом  доложили министру  обороны  Д.Язову,
маршал-фронтовик  сказал:  "Стрелять  не  дам!"  - и,  уже  не  советуясь  с
остальными членами ГКЧП, отдал приказ  о выводе войск  из Москвы. Приехавшим
на  следующее утро  его переубеждать  О.Шенину, В.Крючкову и  О.Бакланову, к
которым позднее присоединился  Лукьянов, он  заявил:  "Мы  проиграли.  Умели
нашкодить, надо уметь и отвечать. Полечу к Михаилу Сергеевичу виниться".
   На  этом   путч  кончился.   Полтора   часа,   упрекая  друг  друга   в
нерешительности,  "комитетчики" проспорили,  "перегрызлись,  -  потом скажет
Д.Язов, - как пауки в банке",  и,  наконец, решились лететь к  Горбачеву. На
этот  раз  объясняться отправились не "порученцы",  а главные  застрельщики:
В.Крючков и Д.Язов. А.Лукьянов и В.Ивашко вылетели в Форос тем же самолетом,
но "отдельно" от  членов  ГКЧП, потому что  им  "не  в  чем  было  каяться".
Впоследствии Анатолий Иванович будет одним  говорить, что именно  он настоял
на выводе войск из Москвы,  когда почувствовал,  что законодательной  власти
"пора  брать  управление  событиями  на  себя".  В  разговоре  с  другими  -
презрительно отзовется о  членах  ГКЧП как  об  "авантюристах", назовет путч
"заговором  обреченных" из-за  того, что  он  был организован "помощниками".
Очевидно, он имел в  виду  помощников Андропова -  В.Крючкова и его команду,
людей, привыкших выполнять чужие указания и неспособных, как их шеф, идти по
избранной стезе до конца. Примечательно,  что, в сущности, такое же суждение
высказал  и  Г.Шахназаров,  разумеется,  не сожалевший,  что  все  кончилось
холостым  залпом:  "Если  бы  во  главе  этой   команды   оказался   человек
решительный, не заботящийся о последствиях, способный  дать команду стрелять
в толпу, как, например, Ельцин, может быть, у них бы и получилось..."
   Горбачев, запертый в Форосе, разумеется, не знал о том, что происходило
за кулисами  путча.  "Мы  сидели, как  в яме", - вспоминает Ирина.  Поэтому,
когда по радио объявили, что в Крым направляются Язов и Крючков, пообещавший
журналистам предъявить доказательства  недееспособности Президента СССР, они
не знали, к чему готовиться. Первое, что в этой  ситуации пришло им на ум, -
в ближайшие часы Горбачева будут  приводить в то состояние, которое было под
диктовку  КГБ указано  в  медицинском  заключении у  Четвертого  управления.
Именно  в  этот момент у Раисы Максимовны  случился  острый  гипертонический
криз, который поначалу даже Ирина и ее  муж Анатолий, сами врачи, приняли за
микроинсульт. Нарушилась речь, почти отнялась половина тела...
   На  территорию дачи В.Крючкова,  Д.Язова  и  О.Бакланова, как и три дня
назад, привел Ю.Плеханов. Но перед  домом их  остановила вооруженная охрана,
предупредив,  что  будет   стрелять.  Напрасно  зам.  начальника   "девятки"
В.Генералов, который еще недавно  грозил горбачевским телохранителям судьбой
охранников Н.Чаушеску, матерясь, кричал на  них: "Опустите оружие, щенки! Не
позорьте меня!"  Пообещав Горбачеву, что  будут  с ним  до  конца, они  были
настроены решительно. "Эти будут  стрелять", - мрачно подтвердил Ю.Плеханов,
когда  телохранители   отказались   пропустить   и   "отдельно"  прилетевших
А.Лукьянова и В.Ивашко.
   В ответ на  просьбу В.Крючкова принять его Горбачев потребовал включить
связь.  После  некоторых  колебаний  и оговорок,  что  это  займет не меньше
получаса,  шеф  КГБ   отдал   команду.  Арестованный  Горбачев  вновь   стал
Президентом. Первый, с кем он связался, был Ельцин, потом комендант Кремля и
несколько республиканских лидеров. Почувствовав, что штурвал власти  опять в
его  руках,  он  позвонил   Дж.Бушу,   чтобы   подтвердить:  вторая  ядерная
сверхдержава снова стала управляемой.
   (Несостоявшийся  член   горбачевского   Совета   безопасности  В.Болдин
впоследствии усмотрит в этом звонке желание Горбачева поскорее  связаться со
своими западными "патронами".)
   Тем  временем  на  дачу  прибыла  российская  делегация  -  А.Руцкой  и
И.Силаев,  а  также  прилетевшие  вместе  с  ними  из  Москвы  Е.Примаков  и
В.Бакатин.  В  их  присутствии  Горбачев согласился  выслушать  Лукьянова  и
Ивашко. Те  объяснили, что  "они ни при чем", и оправдывались за бездействие
парламента  и  ЦК. В.Крючкова,  Д.Язова  и О.Бакланова,  которых он  принять
отказался, под охраной отвезли на аэродром. Ю.Плеханов, сидя в машине  рядом
с  В.Генераловым,  раздраженно  буркнул  ему: "Собрались трусливые  старики,
которые  ни  на  что  не  способны.  Попал, как  кур в  ощип". На  следствии
В.Генералов вспоминал, что его бывшие начальники выглядели, "как нашкодившие
пацаны". Особенно жалко, "как прапорщик в повисшем кителе", смотрелся маршал
Язов.
   В  Москву с  форосской  дачи, которая, к  счастью,  не  стала еще одним
"домом Ипатьева", Горбачевы возвращались  на  самолете российской делегации.
Внучек  уложили  спать  на  полу. В соседнем  салоне  под  присмотром охраны
фактически в качестве заложника летел главный организатор "путча помощников"
- Крючков. Его взяли в этот же самолет из предосторожности,  чтобы никому из
его  подчиненных  не  пришла  в  голову идея  произнести-таки  в  радиоэфире
зловещее слово "Акула".
   Морок путча развеялся. Горбачев избежал того, чего боялся все эти годы,
-  "хрущевского  варианта".  Однако за эту  бесспорную  победу ему  пришлось
расплатиться помимо  непоправимого политического  ущерба и другой, непомерно
высокой  для него ценой - здоровьем Раисы. Надо было видеть ее глаза,  когда
она спускалась, прижимая к себе  внучку, по трапу  самолета, вызволившего их
из форосского плена, - это были глаза смертельно раненного человека.
   "Если кому-то нужно было убедиться  в  том, что для Горбачевых путч был
тяжелейшим   не  только   политическим,  но   и  психологическим  ударом,  -
рассказывает следователь Генпрокуратуры Л.Прошкин, записывавший месяц спустя
показания Раисы Максимовны, - достаточно  было посмотреть на нее в сентябре.
Мы час готовились с ней к тому, чтобы начать вспоминать о  событиях тех трех
дней,  и потом столько  же времени  успокаивали ее после  того, как она  все
рассказала..."
   В один из дней сразу после возвращения из Крыма Михаил Сергеевич, придя
домой,  застал заплаканную жену:  она  сожгла  всю  их переписку.  Не  могла
перенести,  что  чьи-нибудь чужие руки  и глаза  могут  обшаривать их общее,
только им двоим принадлежавшее прошлое.  "Мы  ведь  все последнее время жили
как бы в чужом доме, - вспоминает Ирина. - Все висело на тонкой  ниточке. Не
знали, какая  из властей - КГБ  или  демократы - в него вломятся".  Сама она
вслед за матерью тоже уничтожила дневники,  которые вела несколько лет. Если
Раиса Максимовна сожгла переписку с мужем после путча коммунистов, ее дочь -
в  предчувствии  неминуемой отставки  отца  и прихода  к  власти  ельцинской
команды.  "Я  стараюсь   стереть  из  памяти  некоторые  особенно  тягостные
воспоминания, - говорит она. - И мне это удается. Я практически не вспоминаю
Форос. Так спокойнее жить.  Наверное,  это защита от пережитого стресса. Мой
способ выжить. У мамы, по-моему, это не получалось..."http://bibliotekar.ru/
Tags: знаменитости
Subscribe
promo vitkvv2017 сентябрь 4, 2017 09:35 6
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments