vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

хроники объявленной катастрофы-2

                                 ДРУГОЙ ГОРБАЧЕВ                             часть вторая                                                                                                                                                 Между помощниками развернулось  негласное  соревнование:  кто предложит
Горбачеву самую неординарную встречу, "озвучит" с его помощью отвергнутую  в
свое время или отложенную до лучших  времен  оригинальную  идею. "Социальный
заказ"  был очевиден:  президенту  надо было  заполнить  собой  политическое
пространство,   хотя   действовать  приходилось  все   чаще  в  пространстве
виртуальном,  воображаемом, поскольку  рычаги управления реальными событиями
слушались его все хуже и хуже.
   Одним   из  способов  восстановления   его   статуса  лидера   союзного
государства  было  общение  с зарубежными партнерами.  Он охотно принимал  в
Кремле  иностранных  визитеров, часто разговаривал по  телефону  с  Г.Колем,
Дж.Мейджором, Ф.Гонсалесом, что позволяло не только занимать первые страницы
газет  и телеэкран, но и  помогало самому  поддерживать душевный  комфорт  и
внутреннее равновесие - Горбачев чувствовал себя при деле, ибо, по мере того
как реальная власть перетекала к Ельцину, даже рабочий день было все труднее
заполнить.  Оправданием  ему  служило  то, что в  ходе этих  переговоров  он
пытался если не  решить, то хотя  бы смягчить  проблемы страны, стремительно
входившей в кризис.
На  выручку  подоспел Дж.Буш,  направивший  ему,  как в  старые  добрые
времена, когда погоду в  мире определяли две сверхдержавы, "на согласование"
новые американские предложения  по ядерному разоружению.  Параллельно эти же
предложения были  переданы американцами и Ельцину, но пока ядерной "кнопкой"
распоряжался советский  президент,  ясно было,  что ответа  ждут от  него. В
ответном  письме  Горбачев  развил  идеи  Буша и тут же  предложил  провести
очередной советско-американский  саммит  в какой-нибудь  нейтральной  стране
(кто-то из помощников, размечтавшись, назвал было Азорские острова, но место
встречи  оставили  на  усмотрение американцев).  Понятно,  что  такой  новый
"Рейкьявик" или  "Мальта"  не  только  восстановил  бы международное  реноме
Горбачева, но и помог оттеснить  обратно на республиканский уровень Ельцина,
незримо присутствовавшего  даже во время его телефонного тет-а-тет  с Бушем.
Судя  по всему, именно по  этой причине  американцы, не  желавшие,  чтобы их
втягивали в "передел"  установившегося после  августа баланса сил  в Кремле,
проигнорировали это предложение.
   Горбачев,  надо  думать,  и  сам   хорошо  понимал,  что  окончательное
выяснение отношений с российским президентом может произойти только  дома, в
личной  политической  дуэли, и что ни Буш, ни Мейджор, ни  Миттеран при всех
симпатиях к  нему, а  часто и явном  предпочтении перед Ельциным не решат за
него эту проблему  и ни в чем не смогут помочь. Главной же  его  слабостью в
заочном споре  с  Ельциным  было  даже не  то,  что  один  оказался  жертвой
августовского  путча, а другой  вышел из него  победителем, а разный уровень
легитимности. В то время как его соперник был убедительно избран президентом
реально  существующего,  хотя  и  не  до   конца  оформившегося  Российского
государства,  Горбачев, сделавший возможными эти  выборы,  но сам  так и  не
решившийся предстать  перед избирателями, возглавлял более чем символическую
союзную  структуру,  авторитет  которой   откровенно  ставили  под  сомнение
входившие во вкус "самостийности" республиканские лидеры.
   В  этой  ситуации "догнать"  Ельцина  он  мог, только  вновь обзаведясь
собственным государством и  выиграв  в нем выборы.  Вот  почему  на одном из
первых  же после  августовских совещаний  с помощниками  он завел разговор о
необходимости ускорить проведение  президентских выборов.  В условиях, когда
не только текст Союзного договора, но и  концепция нового государства еще не
были  согласованы  между  республиканскими   вождями,   эта  идея  выглядела
нереальной.  Кроме  того,  ущерб,  нанесенный   авторитету  Горбачева   даже
провалившимся путчем, был настолько велик, а накопившаяся у людей  усталость
от перестройки и ее инициатора так ощутимы, что шансов выиграть такие выборы
у  него  практически  не  было. Об  этом, выбирая,  разумеется,  максимально
тактичные  выражения,  сказали почти все  помощники, порекомендовав  сначала
укрепить   экономическую   базу   Союза    с   помощью   межгосударственного
экономического  соглашения,  а  уже  затем  нахлобучить  на эту  конструкцию
политический Союз.
   Рассуждения  их  были убедительны и  логичны -  именно  так строился  в
Европе  сначала  Общий  рынок,  а  потом  Европейский  Союз.  Однако  они не
учитывали отчаянного  цейтнота, в  котором находился Горбачев, чувствовавший
под ногами не почву,  а таявшую льдину. Скорее даже не разумом, а инстинктом
политика  он  ощущал, что  с  каждой уходившей неделей  аппетит  к власти  у
республиканских элит возрастал, привычка жить в  едином  союзном государстве
ослабевала, а с ней и надежда на его сохранение.
   Новоогаревский процесс, как машина  с заглохшим мотором, катился вперед
по  инерции  и то лишь  потому, что дорога вела под  гору. Завести двигатель
можно было впечатляющим политическим импульсом, для которого требовалось как
минимум  согласие его партнеров по  Госсовету. Скорее всего,  именно поэтому
Горбачев неожиданно для многих вдруг сменил приоритеты и, хотя экономическое
соглашение  уже   можно  было   подписывать,  объявил:  "Будем   форсировать
политический Союз".
   Не берусь сказать, что повлияло тогда на его решение: то ли предложение
Н.Назарбаева подписать  в Алма-Ате Договор об экономическом  содружестве  на
уровне премьер-министров (без союзного президента), то ли желание поймать на
слове Ельцина, вдруг поддержавшего скорейшее оформление политического Союза.
Так или иначе, выбор был сделан, стрелка переведена, и кремлевский состав на
всех парах понесся  по новоогаревскому  маршруту, который однажды уже привел
страну к путчу, а теперь упирался прямо в Беловежскую Пущу.
   Решив  форсировать заключение  Союзного  договора,  то есть официальное
воссоздание единого государства, Горбачев по причинам, прямо противоположным
тем,  что  породили  роковой  Август,  спровоцировал,  в  сущности,  тот  же
результат:  заговор своих  противников ради  его свержения.  Если  в августе
против  него  восстала партийная бюрократия  и  силовые  структуры  союзного
государства, разъяренные перспективой разрушения Центра, то в декабре именно
попытка   воссоздать   центральные  структуры   вызвала  мятеж  теперь   уже
республиканской номенклатуры...
   Орудием окончательного сокрушения крепостных  стен союзного государства
был избран, как писал итальянский историк Дж.Боффа,  "российский таран". Под
"тараном"  он подразумевал  вполне конкретную фигуру  -  Бориса Ельцина. Его
конфликт   с   Горбачевым,   разросшийся   из   личного   противостояния   в
бескомпромиссную политическую войну, сыграл  в конечном счете фатальную роль
как  для  судьбы  бывшего  Советского  государства,  так  и для исхода  того
уникального    исторического   эксперимента,   который    получил   название
"Перестройка".
   Осенью  1991  года судьба  Советского Союза, а с  нею  и миллионов  его
граждан во многом определяли  личные отношения  этих двух людей  одного года
рождения,  с параллельно развивавшимися  партийными карьерами,  поднявшимися
один за другим, хотя и  разными путями, на  вершину государственной власти и
избравшими  для  своей  страны  принципиально  разные  варианты  развития  и
реформы.
   Много исторически неизбежного и  мистически предопределенного в роковой
встрече, столкновении  и изнурительном  для всей  страны противоборстве этих
двух антагонистов, контрастных натур и разных, хотя и неразделимых ипостасей
русского национального характера. Начиная от  перевода  первого секретаря из
свердловского  обкома  в Москву  по настоянию будущего ельцинского заклятого
врага - Егора Лигачева, которого поддержал Горбачев, и кончая их прощанием в
Ореховой  гостиной,  расположенной  между   кремлевским   кабинетом  первого
Президента СССР и Музеем-квартирой В.И.Ленина.
   "Путч-91",  жертвами которого они  чуть оба  не стали, сблизил их после
периода нараставшего отчуждения. Однако противоречие политических интересов,
помноженное на нестыковку характеров и личную неприязнь, начало их разводить
сразу после короткого тактического  перемирия.  И хотя,  по всей  видимости,
конфликт между позициями  двух лидеров в силу самой логики развития ситуации
в  стране  был  неизбежен,  тогдашнее  окружение  российского  президента  -
Г.Бурбулис, М.Полторанин, С.Шахрай, А.Козырев - сделало в эти месяцы все для
того,  чтобы  он принял острую и антагонистическую  форму. "Когда говоришь с
Борисом  один на один, -  вроде  бы нормальный человек, готов  слушать чужие
аргументы,  с ним можно  договориться.  Как выйдет  за порог  и попадет  под
влияние своей команды, будто другой человек", - сетовал Горбачев.
   Команда  Ельцина справедливо усмотрела в курсе на ускоренное подписание
Союзного  договора  опасность  того,  что Президент  СССР сможет  с  помощью
политических  маневров,  в  этом  он   оставался  непревзойденным  мастером,
отобрать у них  вместе с лаврами  победителей путчистов и шансы окончательно
обосноваться  в  Кремле.  Естественно  поэтому, что,  наблюдая  политическую
реанимацию Горбачева, ельцинское окружение нетерпеливо поджидало возвращения
своего лидера с юга  (некоторые даже пытались пробиться, правда, безуспешно,
с  этой тревожной  информацией к нему  в место, где он  "расслаблялся" после
августовских треволнений).
   Пробудить у него прежние комплексы подозрительности и недоверия, заново
разжечь конфликт между  "двумя медведями", оказавшимися после  путча в одной
кремлевской  "берлоге",  труда  не  составляло  -   слишком  много  горючего
материала накопилось за последние годы в их отношениях.
   Но при всей кажущейся сегодня неумолимой логике, которой было подчинено
поведение этих двух исторических персонажей, трудно избавиться от  странного
ощущения иррациональности,  характеризовавшей  их отношения. Это  замечание,
разумеется,   в  большей   степени   относится   к  картезианцу   Горбачеву,
гордившемуся  тягой   к   логике  и  системному  анализу  событий,   чем   к
импульсивному,  издавна  бравировавшему  своей  непредсказуемостью  Ельцину.
Всякий   раз,   когда  речь  заходила   о  свердловчанине,  о  необходимости
реагировать  на его  поведение, горбачевский компьютер  как бы "зависал" или
давал сбои.
   Оказавшись   тем  не   менее  в  одной   шлюпке   после   августовского
кораблекрушения союзного государства,  оба президента некоторое время гребли
в одну  сторону. Однако уже  в сентябре на только что заштукатуренном фасаде
советско-российского  единства проступили трещины застарелого соперничества.
Проявляясь  поначалу   в   демонстративных  жестах  российского  президента,
подсказанных его окружением,  они выглядели нарочитыми  и  вызывающими.  Так
Ельцин прервал свой затянувшийся "отдых" после путча только один раз,  чтобы
вместе  с  Назарбаевым,  совершив  "точечный"  налет на  Карабах,  "навсегда
закрыть"  эту  проблему.  Смысл  этой  демонстративной  акции  в   духе  его
неожиданных "наездов"  на московские  магазины в  "горкомовскую"  эпоху  был
очевиден: противопоставить решительность  новой  российской  власти бессилию
союзного центра. Позируя перед телекамерами, Ельцин  отчеканил, разве что не
по-латыни, фразу,  достойную римского императора:  "Только великим  деятелям
под силу  великие решения"  -  и вернулся  заканчивать  свой  отдых  в Сочи,
оставив, разумеется, воз карабахских проблем на прежнем месте.
   Чуть позже, желая, видимо, обозначить на мировой карте появление нового
независимого  от  СССР субъекта  международного права,  российский президент
объявил мораторий  на испытания ядерного оружия на территории России. В этот
раз  его  явно  "подставили"  советники:  они  упустили  из виду,  что  этот
мораторий, объявленный Горбачевым еще 5 октября, к тому же по согласованию с
Ельциным, действовал уже несколько недель на всей территории Союза, включая,
естественно, Россию.
   Другой эпизод, противопоставивший российское и союзное руководство, был
потенциально   гораздо   более   взрывоопасным.   Речь  шла  о  только   еще
обозначившейся проблеме Чечни. В ответ на провозглашение Джохаром Дудаевым в
ноябре 1991 года  независимости (после "парада суверенитетов",  который  год
назад российское руководство само спровоцировало, в этом декларативном жесте
не   было   ничего  экстраординарного)  Ельцин  объявил  на  ее   территории
чрезвычайное  положение,   а  вице-президент  генерал  А.Руцкой   двинул  на
усмирение республики войска российского МВД. Назревал военный конфликт.
   Узнав  об этих решениях, Горбачев попробовал  связаться с Ельциным. Все
происходило в тогда  еще праздничные ноябрьские  дни,  российский  президент
"отключился"   и  был  недоступен.  Чтобы  избежать  столкновения,  пришлось
действовать  экстренно через  Верховный  Совет  Российской  Федерации и  его
спикера   Р.Хасбулатова,   что   вызвало   возбужденную   реакцию   Ельцина,
расценившего это как вмешательство в его дела. "Раз вы критикуете Россию, мы
будем отвечать", - заявил он на  заседании  Госсовета.  Дело шло к тому, что
вместо российско-чеченского придется улаживать российско-советский конфликт.
Понадобилось все дипломатическое  искусство Президента СССР, чтобы успокоить
Ельцина. "Все зависит от того, какую кассету в него вставит  его окружение",
- сокрушался Михаил Сергеевич после едва не сорвавшегося заседания.
   При всей их  неловкости, а иногда и курьезности  сигналы, исходившие от
российского  руководства,  должны  были насторожить Горбачева  как  признаки
вызревавшего  в  его недрах,  как и  в душе  Ельцина, общего стратегического
замысла - курса на  принципиальный развод с Центром,  то есть на  разрушение
союзного  государства. Горбачев  же в  эти  осенние дни  направил  всю  свою
энергию  и   тактическое  мастерство   на  то,  чтобы,   собрав-таки  вместе
президентов  теперь  уже  официально   независимых  республик,   попробовать
доводами   разума,  логикой  экономической   рациональности,  эмоциональными
призывами  и  даже  ссылками  на  мнение западных  политических  авторитетов
убедить   их  в   целесообразности  сохранения,  точнее  говоря,  реанимации
смертельно раненного СССР, пусть и  под  другим названием - Союза Суверенных
Государств.
   С доверчивостью, непростительной  для опытного  политика  и характерной
скорее  для  не  желающего  поверить  в  неотвратимость  печальной  развязки
неизлечимо больного человека,  Горбачев  принимал незначительные тактические
победы  на  заседаниях  Госсовета  за  продвижение  к  завоеванию  решающего
стратегического рубежа, не сознавая или боясь признаваться  самому себе, что
имеет дело  с  линией  горизонта.  Может  быть, именно  поэтому он  с  такой
жадностью  ловил обнадеживающие реплики  Ельцина  -  тот  вплоть  до  ноября
принимал активное участие в обсуждении структуры будущего Союза, приносил на
каждое  очередное  заседание  поправки к  тексту  Договора и даже  одергивал
скептиков,  иронизировавших насчет неблагозвучности  названия  ССГ, говорил:
"Ничего, привыкнут".
   Вот почему  с таким облегчением, веря, что  самое  трудное позади и что
страшная   перспектива  распада   государства   миновала,  после  очередного
заседания Госсовета  в Ново-Огареве 14 ноября Горбачев воспринял достигнутую
наконец-то    договоренность    о    создании   единого    "конфедеративного
демократического  государства".  Стараясь не  выдать  внутреннее  ликование,
скромно  отойдя  в   сторону,  он  предоставил  возможность  Борису  Ельцину
громогласно  объявить  журналистам:  "Договорились, Союз будет!"  Цена  этой
сентенции  российского  императора, как вскоре  выяснилось, была не выше его
изречения по поводу Карабаха.
Tags: знаменитости
Subscribe
promo vitkvv2017 september 4, 2017 09:35 6
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments