vitkvv2017 (vitkvv2017) wrote,
vitkvv2017
vitkvv2017

хроника объявленной катастрофы-2

                      ДЕКАБРЬ МОСКВА УХОД             часть вторая                                                                                                                                                                         После того  как все переговорили и делить  вроде  было  больше  нечего,
кроме  разве  что  будущего  места  в истории,  около  десяти  часов  вечера
президенты  распрощались. Порядком "нагрузившийся"  Ельцин,  как  вспоминает
А.Яковлев,  преувеличенно твердо, словно на плацу  печатая  шаг  по  пустому
кремлевскому коридору, отправился домой. Горбачева, который  всю мучительную
операцию  по  передаче ключей провел  "спокойно и достойно",  он застал  уже
лежащим  на диване  в комнате  отдыха за  его рабочим  кабинетом  с красными
глазами. "Вот видишь, Саша, вот так", - сказал он.
   На следующий  день,  собрав  свой  аппарат в  Кремле, Михаил  Сергеевич
постарался успокоить сотрудников: мол, состоялся "неплохой разговор" и новая
власть обещала  подумать  о трудоустройстве людей.  "То есть нас  с  вами, -
невесело пошутил президент. - Он срезал мне пенсию и охрану, но это, в конце
концов, неважно".
Свою версию этого же разговора дал на встрече с журналистами через пару
дней Ельцин. Он утверждал, что бывший Президент СССР запросил "несуразную по
размерам  охрану, обслугу  и несколько  служебных  машин", но  он на это "не
пошел" и  посоветовал тому  "вовремя покаяться в совершенных  прегрешениях",
потому  что  "неприкосновенности  у  него  не  будет".  (Об  условиях  своей
собственной  отставки  он  в  тот  момент,   разумеется,  не   задумывался.)
Российский  президент  сразу  же   потребовал  изъять   и  опечатать   архив
Ставропольского  крайкома  партии,  относящийся   к   периоду  горбачевского
правления. Этот архив, похоже, интересовал его больше, чем "сталинский".
   ...Наступило  25  декабря.  Поначалу  Горбачев  собирался  выступить  с
заявлением об отставке 24-го, "чтобы  не тянуть",  однако согласился  с моим
предложением отложить эту драматическую новость на  день, "чтобы не  портить
рождественский вечер" для миллионов его почитателей на Западе. Когда за пару
часов до  выступления  он  уже  в  который раз перечитывал свой текст, внося
какие-то  поправки,  по  телефону  из  дома  позвонила   возбужденная  Раиса
Максимовна: к ней, оказывается, уже  заявились люди из хозслужбы российского
президента, чтобы поторопить "очистить служебное помещение". Отложив текст и
энергично  выразившись, еще  не  отставленный президент позвонил  начальнику
пока еще своей охраны, который старался выслужиться перед новым начальством.
"Что  вы  себе позволяете? - загремел  он,  - это же дом, там  люди  живут".
Выслушав  сбивчивые  объяснения, в  сердцах  бросил трубку. Потом, еще  дыша
негодованием, повернулся  в мою  сторону:  "А знаешь,  то,  что они так себя
ведут, убеждает меня  в том,  что я прав". И эта неожиданная для него самого
мысль  помогла  ему обрести  столь  необходимое для этого вечера  внутреннее
равновесие...
   Свою речь перед телекамерами и телеэкранами всего мира он начал ровно в
19.00, заметно  волнуясь. Но уже после первых фраз, прозвучавших убедительно
и  значительно,  успокоился. В выступлении звучала одновременно и горечь,  и
гордость  пророка,  который, хотя  и  не  смог привести свой народ  "в землю
обетованную", безусловно,  вывел его  из  плена.  Теперь,  когда, опережая и
отталкивая его, устремились  вперед  новые лидеры  и вожди, увлекая за собой
толпу,  он вдруг оказался не  нужен  и,  напоминая о том, что "покидает свой
пост  с  тревогой", был вынужден  возлагать надежды  уже на чужую мудрость и
силу духа.
   Тэд Коппол, ведущий "энкормэн" - обозреватель американской телекомпании
Эй-би-си,   который,   пожертвовав   рождественскими   праздниками,  получил
возможность  снять  последние  дни  советской власти,  чьи первые  10  дней,
потрясшие мир, были воспеты Джоном Ридом, уезжая из Москвы, сказал, что уход
Президента  СССР  останется  для   него  примером  политического  и  личного
достоинства. Видимо,  именно это достоинство человека, который, даже уступая
свое место другим, вынуждал их его догонять, вывело из себя Ельцина. Вопреки
собственным  обещаниям, он  отказался  прийти к низложенному  президенту  за
ядерной  "кнопкой",   предложив   тому  принести  ядерные  коды  к  нему  на
нейтральную территорию.
   Горбачев, которому  в этот день и  без того  хватало стрессов, как  мне
показалось, даже с облегчением уклонился от  еще одной  встречи с российским
триумфатором  и отправил  ему "кнопку"  с  министром  обороны  Шапошниковым,
явившимся к нему в кабинет. Ему еще предстояло узнать, что красный флаг СССР
было приказано  снять с  кремлевского  купола обязательно до  окончания  его
речи.  Последний прощальный  ужин он провел в Ореховой гостиной  в окружении
всего  лишь  пятерых  членов  его  "узкого  круга",  не  получив  ни  одного
телефонного звонка с выражением если не  благодарности, то хотя бы поддержки
или  сочувствия  от  тех  политиков  новой  России  или  отныне  независимых
государств СНГ, которые были ему всем обязаны.
   "Подниматься   над   эмоциями"  пришлось   уже   на   следующий   день.
Хозяйственники  новой  кремлевской администрации  отвели  ему три дня, чтобы
освободить служебную дачу.  И хотя  одних книг в доме набралось на несколько
машин, Горбачеву было сказано, чтобы  на служебный транспорт не рассчитывал.
Приехав на следующий день в Кремль, чтобы наконец-то  основательно  заняться
разборкой  бумаг  и  дать  несколько  обещанных  интервью,  Михаил Сергеевич
выглядел  мрачным:  "С дачи гонят,  машины не  дают", - сказал  он, когда  я
осведомился о самочувствии. Ирина рассказывала: когда комендант дачи сообщил
ему о сроке, отведенном на эвакуацию, отец рассвирепел и начал  шуметь: "Это
позор".  Грозился  звонить  Ельцину: "Ведь  с  ним по-человечески  обо  всем
договорились!"  А мама сказала: "Никому ни  звонить, ни просить  ни о чем не
надо. Мы  лучше умрем с  Ириной, но упакуемся и переедем. Люди нам помогут".
Переезжать на их старую дачу, выделенную для ушедшего в отставку президента,
помогали ребята  из охраны, те самые,  которые  остались с  ними  до конца в
Форосе. Управляющий делами "Горбачев-Фонда"  на своей машине объезжал пустые
госдачи,  набирая  где  кровать,  где  стол  или  шкаф,  чтобы  хоть  как-то
меблировать новое-старое жилье Горбачевых.
   Прощальный   прием  для  журналистов,   организованный   26  декабря  в
Президент-отеле  его  пресс-службой,  финансировался  уже за счет Фонда.  На
следующее утро он собирался приехать в свой рабочий кабинет, чтобы закончить
разборку бумаг  и провести назначенную встречу с японскими тележурналистами.
Рано  утром  его помощнику позвонили из приемной  Ельцина: "Борис Николаевич
занял свой кабинет в Кремле".
   "Занятие"  кабинета,  разумеется,  не  для  работы  -  в нем  еще долго
проводили  ремонт и  перепланировку -  носило чисто символический характер и
выглядело, как десантная операция. Рано утром 27 декабря передовая группа во
главе  с  самим  президентом,  сопровождаемым  И.Силаевым,  Г.Бурбулисом   и
Р.Хасбулатовым,  появилась  на  пороге  приемной  Горбачева.  В  кабинет  их
проводил   один   из   дежурных  секретарей,  немало   повидавший  за   свою
партаппаратную жизнь.  Не исключено,  что тот самый, о котором в свое  время
Горбачев говорил: "Так ведь  он меня  до сих пор иногда по привычке Леонидом
Ильичом называет".
   В кабинете  Ельцин победоносно осмотрелся, потребовал  открыть запертые
ящики стола,  хмуро ждал,  пока дежурный  связывался с комендантом,  посылал
кого-то  за ключами. Ящики оказались  пустыми. На самом столе тоже ничего не
осталось. Новый хозяин неожиданно спросил секретаря: "А где прибор?"  Тот не
понял. "Чернильный мраморный". Почему  он заговорил о приборе? То ли считал,
что  стол  президента   должен  быть  увенчан  чем-то  внушительным,  то  ли
заподозрил,  что  Горбачев забрал казенное  имущество домой. Секретарь начал
объяснять, что предшественник чернилами не пользовался: каждый день дежурный
клал  ему  на стол несколько  ручек  разного цвета.  Видимо,  утомившись  от
детальных объяснений, Ельцин жестом руки выпроводил секретаря за дверь.
   Занятие  этой заветной "Высоты" требовалось чем-то отметить.  Водружать
российский флаг в углу, где раньше стоял  советский, не стали, тем более что
никто  не догадался его захватить  с собой. Принесли другое - бутылку виски.
Открыв ее в рассветный час в кремлевском кабинете, как в подворотне, четверо
мужчин  на  свой лад  "пометили"  территорию,  которая отныне становилась их
полным владением. Медная табличка с надписью "Президент СССР Горбачев Михаил
Сергеевич" была услужливо снята со  стены еще до их прихода. Выгравированные
на ней слова принадлежали уже прошлому, и потому сама табличка имела начиная
с  вечера 25 декабря лишь историческую  и, вероятно, музейную  ценность. Кто
догадался  "приватизировать"  ее, по сей  день  неизвестно. Государство,  не
успевшее сменить название и  изменить свою природу, распалось, не дожив пяти
дней до  своего 69-летия.  А человек, который обещал и надеялся продлить ему
жизнь с помощью начатой им реформы, пробыл на посту его первого и последнего
президента чуть больше полутора лет.
   ...1991  год,  оказавшийся  роковым   для  коммунистического  режима  и
Советского  государства,  заканчивался.  С  ним  подошел  к  концу  и  срок,
отведенный Горбачеву для выполнения  его исторической миссии. Он справился с
ней успешно,  и, по  большому счету,  несмотря  на  пережитые политические и
личные потрясения, ему не о чем было  жалеть.  Конечно, в те декабрьские дни
сам  он  так не думал. Два переворота  - августовский и декабрьский, как два
последовавших  один  за  другим  подземных  толчка  или  сердечных приступа,
казалось,    безжалостно   разрушили   упорно    возводившуюся   конструкцию
реформируемого  и  гуманного   советского   социализма.  На  самом  деле  их
исторический  смысл был в другом: они  разбили стенки пробирки, в которой он
собирался  и  дальше  выращивать  зародыш  нового российского общества.  Эти
истлевшие двойные стенки  - государственного социализма  и централизованного
государства - уже не  могли сдерживать напор рвущихся наружу внутренних сил,
которым Горбачев решился дать свободу. Но они же были  для него теми рамками
его проекта, за которые он не смог или не захотел выйти.
   Горбачев был прав, когда еще на заре перестройки говорил, что советское
общество  беременно  глубокими  переменами. Он  взял  на  себя  роль акушера
Истории - такое  выпадает  только  великим политикам -  и опроверг классиков
марксизма, учивших, что только насилие может быть ее повитухой.
Tags: знаменитости
Subscribe
promo vitkvv2017 september 4, 2017 09:35 6
Buy for 10 tokens
Борис Островский Дэвид Мей и Джозеф Монаган (университет Монах, Австралия) высказали предположение, что «пузыри метана, поднимающиеся с морского дна, могут топить корабли. Именно этим природным явлением и могут объясняться загадочные пропажи некоторых кораблей». Касательно…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments